Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

перспектива устроила. Нет, не подумайте, что он воспылал внезапной любовью к римлянам, но зауважал их: за стойкость, отвагу и отменную организацию, более прочего привлекавшую пирата — он не забыл все те большие и малые неприятности, что причиняла безалаберность бравых парней иллирийцев.

Об этом он и сказал легату Квинкцию, пригласившему Магрока с Бримиром на правах старых знакомых испить вина. Выпили по чаше, ещё, разговорились.

Децим Квинкций оказался славным малым. Он с интересом выслушал замечания Магрока о недостатках службы на римском флоте, признав их дельными. Он подивился перипетиям судьбы Бримира-галла, совершенной невероятной…

После памятной битвы под Беневентом Бримир, уже как римский гражданин, стал помощником центуриона, будучи отмечен за отвагу ещё и фалерой. Но вскоре удача от него отвернулась. Непривычный к несению службы, галл заснул на посту.

Пробудившись от лучей взошедшего солнца, Бримир понял, что пропал. Табличка с паролём осталась при нем, а это значило, что патрульные не проявили милосердия, решив примерно наказать провинившегося часового. По законам военного времени дозорного, не передавшего патрулю табличку, забивали насмерть камнями.

Умереть столь жалкою смертью Бримир не пожелал и ушёл, иначе говоря, дезертировал, надеясь пробраться в родную Галлию. И тут же напоролся на разъезд нумидийцев, очутившись в плену. Там его речам не больно внимали и вместо того, чтоб отпустить, посадили, как военнопленного, на галеру. Так Бримиру пришлось поворочать веслом и вкусить плети келевста.

Но Судьба продолжала преследовать — уже не только Бримира, но и его судно, не пережившее шторм. Тут, правда, она смилостивилась, подарив не умевшему плавать Бримиру обломок мачты, в который галл вцепился, продержавшись в бушующем море до появления пиратского корабля.

У пиратов Бримиру понравилось, но изменчивая тётка Фортуна вновь хлопнула парусами, развернув течение жизни на все вдруг[6K54]. Бывший раб, воин, пират вновь оказался в оковах.

Но Судьба продолжала игру. Заложники-кампанцы разожгли пожар, подаривший Бримиру свободу и надежду на новую жизнь. Но для этого требовалось отработать вручённый Судьбою и римским народом аванс. И приятели взялись за дело. Магрок с утра до вечера тренировал экипаж, обучая гребцов держать ровный темп, а матросов ставить парус. Бримир с тем же усердием обучал новобранцев военным экзерциям — рубиться деревянным мечом, бросать пилум, отражать удары. Они удачно сходили в осаждённую крепость, получив от Квинкция в награду по чаше.

Тот от многих удач возгордился, уверовав в благорасположенность Судьбы. Отчего-то честолюбивый легат вбил себе в голову, что шагнёт далеко, и мечтал о должности претора, а то и консула.

А что, неплохо звучит — консул Децим Квинкций! Чем не карьера для десятого ребёнка в семье!

Желая укрепить авторитет и добыть великую славу, Квинкций задумал ни мало, ни много — освободить Тарент от блокады с моря. Восьми судов, полученных от Марцелла, для этой цели явно недоставало. Тогда предприимчивый легат потребовал корабли от союзников. Те не осмелились отказать, и под началом Квинкция оказался целый флот в двадцать новеньких, отменно снаряжённых судов с полными экипажами.

Перед решающим днём он был отчаянно весел. Человек знающий распознал бы в этом веселье истерику, но подчинённым оно представлялось проявлением уверенности и отваги.

Утро было безветренным, что обрадовало римского адмирала: греки славились владением парусами, а теперь же, в случае битвы, враги могли полагаться лишь на весла.

Весла размеренно вонзались в воду и взлетали вверх, роняя каскады брызг на потревоженную поверхность. Воздух застыл, было трудно дышать, по обнажённым телам гребцов сочились струйки едкого пота. И здорово воняло. В трюмах, когда сотни людей испражняются под себя, воздух не отличается свежестью лавандового букета.

Тарентийцы встретили римскую эскадру на подходе к городу; заблаговременно извещённые, они выстроились в боевой порядок. Их корабли были крепки, числом тоже под двадцать. Командовал адмирал с красноречивым именем Демократ, приверженцем народовластия вовсе не являвшийся. Каждая из сторон рьяно стремилась к победе: римляне жаждали доказать своё превосходство, греки — право на возвращённую свободу. И, право, недостатка в доблести не наблюдалось.

Квинкций, намечая план грядущего боя, приказал придерживаться римской тактики — связывать корабли корвусом и идти на абордаж. Тарентийцы были умелей в манёвре, но, подозревая о намерениях римлян, заблаговременно взяли на палубы несколько сот галлов, в скоротечном бою неудержимых. А что может быть скоротечнее абордажного боя!

Сходились медленно, лишь за пару стадий начав разгон. С треском и грохотом столкнулись, круша носы и расщепляя весла. Шли скученно, и потому сражение немедленно обратилось в ту самую свалку, о какой мечтали римляне. Лишь одно судно, причём тарентийское, черпая воду пробитым бортом, начало погружаться. Все прочие сцепились между собою, подобно гладиаторам в драке толпа на толпу.

Сначала швыряли копья. Греки в сем деле не очень искусны, и пилумы причинили им немалый ущерб. Потом начали падать корвусы, пошли в ход абордажные крючья.

— Мы победили! — заорал во всю глотку Квинкций, предвкушая победу.

Но Судьба — шлюха, постоянством не отличающаяся. Она подгадала так, что адмиральский корабль римлян сошёлся борт о борт с кораблём Никона по прозвищу Перкон, ненавистника Рима — того, что предал родной город в руки карфагенян. И экипаж на этом корабле был под стать своему капитану — сорвиголовы, созревшие как для жизни, так и для смерти. И галлов на нём было добрых три десятка — рослых, плечистых, до пояса обнажённых, со спинами, поалевшими не от плетей, но от беспощадных лучей.

И бой был яростен. Римляне перебирались на палубу греческого корабля, тарентийцы лезли на борт римского. Там греки, облачённые в отменные доспехи, там галлы, могучие и бешеные, словно обложенные волки. Римляне растерялись.

Невзирая на чин, Квинкций бросился вперёд — на того, в ком признал неприятельского капитана. Он был отменным бойцом, этот удачливый выскочка, но Судьба была против него. Римлянин поскользнулся на пролитой крови, и Никон, не медля, поразил его копьём в грудь. Но не убил и даже не ранил. Доспех выдержал удар, но сила того была столь велика, что адмирал вылетел за борт и камнем канул на дно.

Гибель Квинкция решила исход битвы. Враги с ликующими криками бросились на римлян, потерявшихся и павших духом. Бой приняли лишь немногие. Яростно бился Бримир, смущая собратьев криками на родном языке. На корме сражался с несколькими эпибатами юный трибун, убитый страшно, ударом снизу под пояс. Отмахивался мечом Магрок, понимавший, что всё потеряно: Случайность распорядилась прежде, нежели успела вмешаться Судьба.

А тут ещё сзади подобралось другое греческое судно, выбросившее на палубу адмиральской квинкверемы новую порцию озверелых от шаткости палубы галлов.

Магрок решил, что