Крымский перелом - Эдуард Тен

врагу значительный урон. Пять батарей по десять стволов оставлены в Севастополе. Ещё четыре батареи я оставил при себе, сформировав из них мобильную артиллерийскую группу для оперативного реагирования.

К двадцать первому сентября союзники сомкнули стальное кольцо вокруг Севастополя. Город, окутанный дымом и предчувствием грозы, замер в ожидании. Осада началась. А уже на следующее утро, двадцать второго сентября, небо над бухтой почернело от вражеских ядер — противник пошёл на первый общий штурм.

Эскадра союзников, ощетинившись жерлами орудий, ринулась к проходу в бухту, надеясь сокрушить оборону с моря. Но береговые батареи встретили её стеной огня — залпы гремели один за другим, воздух наполнился ядрами, вода вскипала от разрывов. Линейные корабли, заграждающие вход, стояли насмерть, словно каменные стражи. Противник метался, пытаясь прорваться сразу в нескольких местах, но на каждом шагу его встречали минные линии, которые рвали борта и уводили корабли на дно. Два линейных корабля врага переломились и затонули с сотнями матросов; ещё три паровых судна, искореженные и дымящиеся, едва держались на плаву, с трудом уходя из-под обстрела. Эскадра дрогнула и отступила.

Наш флагманский красавец, линейный корабль «Императрица Мария», не выдержал смертельной схватки. Он затонул, но недаром его корпус лёг на дно, перегородив врагу путь, как последняя преграда и молчаливое проклятье. Два других корабля, израненные, с пробоинами и обгоревшими палубами, остались в строю, пушки их гремели до последнего мгновения, покуда хватало сил у матросов ворочать тяжелые орудия. Экипаж затонувшего судна был снят шлюпками. Перепачканные порохом, мокрые, но живые, они выбрались на берег и тут же влились в ряды защитников города.

На суше битва кипела не менее жестокая. Волны вражеской пехоты накатывались на укрепления — с криком, под барабанный бой, с развёрнутыми знамёнами. Но защитники города стояли насмерть. Штыки сверкали в рукопашной, солдаты отбивали атаки за атакой, поля покрывались телами штурмующих, а стены бастионов оседали от бомбардировки, но не сдавались. К полудню союзники, обессиленные и деморализованные, откатились назад. Командование приказало отход — штурм был отбит, и над городом повисла зловещая тишина, которую тут же разорвали первые залпы осадных орудий. Артиллерийский обстрел начался — ядра падали на дома, улицы, церкви, появились первые разрушения.

Наша тактика стала для союзников настоящим кошмаром, который они не могли ни предвидеть, ни предотвратить. Отряды, каждый силой в батальон или два, усиленный мобильными гранатомётными батареями — бесшумно, как тени, появлялись из темноты. Вражеские посты, сонные и уставшие, замечали их лишь тогда, когда было уже поздно. На рассвете, в тот серый, предутренний час, когда сон особенно крепкий, грохотали первые залпы. Гранаты рвались прямо в палатках, обрушиваясь на спящих, поднимая панику и смятение. Стрелки проведя несколько залпов не вступали в рукопашный бой. Они исчезали внезапно, как появлялись — растворялись в утренней дымке, уходя к своим, оставляя за собой дымящиеся руины и обезумевших от ужаса союзников.

Атаки проводились сразу в нескольких местах. Противник метался как раненый зверь, не понимая, где главный удар, куда бросать резервы. Он гнал солдат в преследование, и дважды, первые две ночи, это преследование оборачивалось для него ловушкой. Едва союзники выскакивали из лагеря, увлечённые погоней, как из засад вылетали казачьи сотни и Дикий полк. Их не ждали, их боялись. Они появлялись из ниоткуда — конные лавы с гиканьем, свистом и шашками наголо, рубили бегущих, опрокидывали строй и снова исчезали, словно призраки, оставляя позади лишь трупы и кровавые следы на утоптанной земле.

Так враг потерял сотни человек убитыми и ранеными, но главное — он потерял покой. Каждая ночь становилась для него пыткой, каждый шорох казался началом атаки, каждая тень — предвестником смерти. Дисциплина падала, солдаты не высыпались, офицеры теряли контроль. А наши, наоборот, набирались уверенности — ночные вылазки становились всё смелее, точнее и страшнее для противника.

В ставке главнокомандующего союзным контингентом царила гнетущая атмосфера. Генералы, ещё вчера уверенные в своей силе, теперь сидели над картами с посеревшими лицами, не находя ответа. Лорд Раглан, комментируя ночные налёты, с раздражением бросил, что такие «варварские методы не достойны цивилизованной армии». Канробер, командующий французами, требовал усилить караулы и выставить аванпосты на дистанцию в полторы мили, но и это не помогало — русские просачивались сквозь любые заслоны. Адъютанты метались с донесениями, голоса офицеров звучали всё напряжённее. Было решено создать мобильные резервы для быстрого реагирования на атаки, но ночью, когда удары наносились в трёх местах одновременно, резервы просто не успевали к месту нападения.

Ночные вылазки перестали быть просто тактикой — они стали психологическим оружием, убивавшим врага не столько свинцом, сколько страхом. Союзные войска теряли боевой дух, офицеры — уверенность, а русские защитники каждый день находили в себе силы для новой атаки.

А затем пришли осенние дожди — холодные, нудные, превращавшие дороги в месиво. Колеса утопали в грязи по ступицу, лошади выбивались из сил, а люди брели по колено в ледяной воде. Но непогода не остановила подкрепления. Успела подойти дивизия генерал-майора графа Мольнера и Казанский драгунский полк с обозами. Численность моей группировки достигла двадцати тысяч штыков и сабель.

Мне привезли мешок корреспонденции. Среди писем, рапортов и газет я нашёл сообщение, которое заставило меня улыбнуться: полковнику Мангеру присвоен чин генерал-майора. В тот же день в штаб прибыли все командиры дивизий и бригад — собрались полным составом, и в комнате, где ещё пахло сыростью, повисло торжественное ожидание.

Я открыл шкатулку, достал новенькие генеральские эполеты — золото ярко блеснуло в свете свечей — и подошёл к Мангеру. Он стоял передо мной, смущённый и одновременно сияющий.

— Геннадий Карлович, поздравляю, — сказал я, вручая эполеты. — Тебе присвоен чин генерал-майора. Носи с честью, Генрих. Заслужил.

Он принял награду, вытянулся и чётко произнёс:

— Служу трону и отечеству.

Я кивнул и обернулся к полковнику Виткову:

— Полковник, введите в курс дела генерала Мольнера и полковника Савельева. Познакомьте их с ближайшими планами и задачами, которые им предстоит исполнить.

Затем я перевёл взгляд на Мангера и Веселова. Оба стояли навытяжку, но в глазах их горел охотничий азарт.

— Вы, господа командиры, — сказал я, и голос мой стал жёстче, — не расслабляйтесь. Ваши успешные операции привели в возбуждение неприятеля. Каждая вылазка должна быть хорошо подготовлена. Вы продумали совместную операцию?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответили они почти хором. — В операции примут участие три батальона, казаки и Дикий полк. В районе Чёрной речки. Рота стрелков и разведка «засветятся» и будут отступать в этом направлении. Место удобное