Крымский перелом - Эдуард Тен

ста пятидесяти тысяч пехоты и не более двадцати тысяч кавалерии. И это, Павел, не прихоть князя. Это приговор нашей собственной беспечности. Той самой, которую мы предпочитали не замечать за парадными рапортами. Теперь представь: триста тысяч солдат. Голодных, разутых, без дров и боеприпасов. Они не погибнут в бою — они вымрут от тифа и холода, как мухи зимой. Тупо. Глупо. И, хуже того, — это предательство собственной армии. Мы не имеем права отправлять людей на верную гибель лишь потому, что некогда пожалели денег на дороги и склады.

Император на мгновение отвел взгляд, словно прогоняя тяжелую картину, затем заговорил спокойнее.

— Князь не требует невозможного. Он просит создать ему условия — и тогда он обещает развернуть такую систему обороны и снабжения, что союзный десант попросту захлебнется в Крыму. Всю зиму они будут сидеть на пустом берегу, мёрзнуть, голодать, терять людей без единого выстрела. И к весне, он уверен, они сами выйдут с просьбой о мире. Не потому, что мы их победили в поле — а потому что князь сделал само их существование в Крыму невыносимым. Он умеет воевать не числом, а умом. Если мы поможем ему и создадим потребные условия, он выиграет эту кампанию без единого генерального сражения.

— Признаться я не силён в интенданстве, — вздохнул Павел, — но с командованием пехотной дивизии справлюсь.

— Павел ты командуешь гвардейским корпусом, Михаил в гусарском полку. Вот и занимайтесь своими делами. — Недовольно ответил император.

Сражение при Альме произвело на командование экспедиционного корпуса тягостное впечатление. Значительные потери в рядах заставили союзное руководство пересмотреть не только тактику ведения боя, но и общие стратегические планы. Маршал Сент-Арно, окончательно слегший после битвы, заболел холерой, и командование французским контингентом перешло к генералу Канроберу. На военном совете решили не задерживаться на достигнутых рубежах, а как можно скорее двинуться к Севастополю. Замысел состоял в том, чтобы блокировать город с севера, выйти к его южной части по суше, овладеть Балаклавой и тем самым сомкнуть осадное кольцо.

Русская армия, оставив в арьергарде одну дивизию, ещё ночью отошла к Севастополю. Заслон быстро похоронил всех павших, находившихся вблизи позиций, а спустя полтора дня покинул рубежи и отступил в том же направлении. Союзники же трое суток приводили свои части в порядок и лишь наутро четвёртого дня после альминского боя выступили форсированным маршем к главной цели всей кампании.

По прибытии в Севастополь мною был произведён осмотр оборонительной линии города. Инженер-генералом Тотлебеном южный сектор укреплён двумя линиями обороны с четырьмя хорошо оборудованными опорными узлами. Малахов курган приведён в крепостное состояние. После сражения на Альме значительная часть пехотных частей оставлена в гарнизонах укреплений, чем восполнена нехватка личного состава и артиллерии на позициях. Гарнизон Малахова кургана укомплектован Московским, Тарутинским и егерским полками, а также артиллерийской бригадой с полным комплектом орудий, включая тяжёлые калибры. На южную оборонительную линию, построенную в два рубежа, дополнительно переведены пять полков; на отдельных участках выдвинутые вперёд форты образуют частичную третью линию. В результате гарнизон Севастополя усилен восьмью тысячами человек.

Я заслушал доклад Корнилова о состоянии дел в Севастополе. Обстановка признана удовлетворительной: все запланированные мероприятия выполнены, флот систематически ведёт разведку силами отряда паровых судов. Николаевская база получила пополнение в составе двух пароходокорветов и канонерских лодок. Отряд капитана 1-го ранга Дурнова в ходе двух рейдов потопил фрегат и два транспортных судна, ценой потери одного пароходокорвета. Отряд адмирала Истомина уничтожил транспорт и шхуну османской эскадры. Черноморцы действуют на вражеских коммуникациях всё увереннее. Наиболее сложная обстановка у Нахимова: его отряд, блокированный превосходящими силами союзников, крайне стеснён в манёвре. В скоротечном бою потеряна канонерская лодка, однако противнику нанесены серьёзные повреждения линейному пароходофрегату.

Я предложил придать каждому из трёх парусных линейных кораблей, охраняющих вход в Большую бухту, по малому пароходу для обеспечения быстрой циркуляции и ведения огня обоими бортами. Самостоятельно выполнить такой манёвр они не в состоянии.

Нахимов, выслушав, на мгновение задумался:

— Так просто… — и взглянул на меня с выражением, которое я не смог сразу истолковать.

Почувствовав неловкость, я поспешил добавить:

— Мысль дилетанта, господа. Прошу не смеяться, если сказал глупость.

— В том-то и дело, ваше сиятельство, — ответил Нахимов, — это далеко не глупость. Напротив, просто и эффективно. Именно этим она и ценна.

— В таком случае пользуйтесь, — с облегчением ответил я.

Сидя на общем совете пришёл к выводу, что командовать оборонительными линиями всё же лучше доверить пехотным командирам. Всё таки моряки заметно уступают им. Море их стихия. Обсудив все насущные проблемы объявил что командовать южным укрепрайоном будет генерал-лейтенант Головин, а северным генерал-майор артиллерии Грабер. Общее командование вице-адмирал Корнилов. Моя новая расстановка командования не вызвала возражений. Приказал озаботиться дополнительным развертыванием госпиталей в городе и усилением контроля за санитарным состоянием в войсках и среди жителей города.

Лука, прикомандированный к штабу князя, решил воспользоваться подвернувшейся оказией и навестить дочь погибшего Фёдора Заикина. Он задумал пристроить девочку к добрым людям — соседям или знакомым — и помогать деньгами, когда сможет.

С тяжёлым сердцем подъехал он к предпоследнему домишку на краю улицы. Забора и калитки не было и в помине — лишь утоптанная тропа к порогу. Он остановил коня и, спешившись, обернулся на скрип двери. Из дома вышла девочка — худая, как былинка, в застиранной рубахе и длинной юбке, голова повязана платком. Вся одежда старая, но на удивление чистая. Серо-зелёные глаза смотрели на Луку настороженно, с той пугающей детской прямотой, от которой у него ёкнуло сердце.

Из соседнего дома вышла женщина с грудным ребёнком на руках, а за юбку её цеплялся мальчуган лет пяти — и она не сводила с Луки внимательного, настороженного взгляда.

— Ты, стало быть, Лукерья Заикина? — тихо спросил Лука, чувствуя, как голос его вдруг сел.

Девочка медленно кивнула, не отрывая от него глаз — в них не было детской наивности, только тихая настороженность, которая бывает у сирот, слишком рано познавших потерю. У Луки внезапно пересохло в горле, и он с трудом сглотнул.

— Ты прости меня, Луша, — хрипло проговорил он, слова давались ему с болью. — Чёрные вести я привёз тебе. Погиб твой отец, Фёдор Заикин. Геройски погиб, — добавил он, точно эти слова могли облегчить удар, смягчить непоправимое. Они прозвучали пусто и ненужно.

— Перед смертью просил передать тебе, — Лука протянул руку и раскрыл ладонь — на ней лежал