Крымский перелом - Эдуард Тен

не добежав до склона, оседают на землю, хватаясь за грудь, как катятся по траве, сраженные пулями, которые, казалось, сама смерть направляла в самое сердце атакующих. Дрогнувшим голосом он приказал играть отбой. Пронзительные, тоскливые звуки горнов перекрыли на мгновение грохот канонады, и уцелевшие солдаты, сбившись в беспорядочные группы, бросились назад, к реке, — бегом, спотыкаясь, унося раненых, оставляя на берегу груды тел. Атака бригады Оттомара захлебнулась еще раньше, и это было особенно неприятно: ведь именно ей, по замыслу, надлежало сковать силы русских, чтобы дать пройти бригаде Буа. Но план рассыпался в прах, едва коснувшись русских позиций.

В центре события развивались с театральной медлительностью, как будто противореча жестокости происходящего. Две дивизии под командованием маршала Сент-Арно двинулись вперед с опозданием, но с невероятным шиком. Золотые орлы на древках знамен сверкали на солнце, ветер трепал полотнища, а полковые оркестры играли бравурный, воодушевляющий марш. Французские колонны маршировали ровно, как на параде: батальон за батальоном, чеканя шаг. Было очевидно, что это вымуштрованная, идеально обученная сила.

Но парад сменился бойней, едва колонны вошли в зону поражения. Наша артиллерия открыла огонь. Я видел, как в ровных рядах появляются кровавые дыры, как знаменосцы падают вместе с полотнищами. Но французы смыкали ряды и продолжали двигаться вперед. Их батареи мгновенно ответили, и воздух наполнился оглушительным грохотом, от которого казалось, что дрожит сама земля. За этой адской какофонией почти потерялся треск наших гранатометов. Глазам же предстала ужасная картина: гранаты разрывались в гуще наступающих войск, и каждый взрыв уносил десятки жизней. Наши артиллеристы быстро пристрелялись, словно всю жизнь только тем и занимались, что расстреливали эти изящные французские колонны.

Французы, казалось, сначала растерялись, не понимая, откуда на них обрушился смертоносный град. Но дисциплина взяла верх. Перед нашими редутами они развернулись в цепь и с криками «Слава императору!» устремились в штыковую атаку. Однако их встретил безжалостный ливень ружейного огня. Первая цепь была скошена, как трава невидимой косой: тела падали на землю, сраженные пулями, которые летели с пугающей точностью.

Оборону держали полк Андрея Сомова и егерский полк, а во второй линии стоял Владимирский полк. С флангов их поддерживали тридцать орудий, половина из которых были легкими и мобильными, стрелявшими почти в упор. Атака французов замедлилась, но они продолжали двигаться вперед, переступая через тела своих товарищей, оставляя на поле всё новые жертвы.

На правом фланге разворачивалось зрелище иного рода — величественное и пугающее. Англичане под командованием фельдмаршала Раглана, храня верность традициям, пошли в атаку с развернутыми знаменами, и над полем поплыли торжественные, тяжелые звуки марша британских гренадер.

Я стоял на наблюдательном пункте, и сердце мое сжималось от этого зрелища. Безупречные шеренги английских гренадер в красных мундирах, словно кровавые волны, катились вперед, смыкая ряды с механической точностью. Рядом с ними, чеканя шаг, двигались шотландцы — в своих клетчатых килтах, с обнаженными ногами, с мешками волынок, которые выводили пронзительную, душу раздирающую мелодию. Эта стена штыков, этот несокрушимый ритм тысяч ног, этот холодный, уверенный взгляд солдат, идущих на смерть как на парад, — все это завораживало. Давило. Вселяло ледяной ужас. И в то же время в этом было что-то нечеловечески прекрасное — та страшная красота, которая бывает только на войне, когда смерть облачается в золото эполет и багрянец мундиров.

Красота эта была завораживающей, обманчивой, как утренний туман над болотом.

— Слышь, дядька Филимон, чего это они, пугают нас что ли? — дрогнувшим голосом спросил Антип, молодой пластун первого года службы.

— Красиво идут стервецы, аж до печёнки пробирает. — Спокойно, с уважением сказал Филимон. — Енто они в атаку таким макаром ходят. Чтобы страху нагнать на таких как ты.

— Чегой — то я, дядька. Страшновато конечно, уж больно смело идут.

— Да ты не трусь, Антипка, — вступил в разговор сосед справа. — Что англицкое, что хранцузкое, даже османское нутро на один лад, красное. Они только снаружи разняться. Твое дело правильно целить и исполнять. Один выстрел — один мертвяк, и будет тебе за то, почёт и уважение. Ты только прикинь сколько нас тута в окопах сидит. Кажный по две штуки выбьет и всё.

Антип задумался проведя в голове нехитрые исчисления. — А ведь верно говоришь, дядька Харитон. — Лицо Антипа разгладилось и он стал тщательно выцеливать своего англа.

Русские батареи молчали до последнего, словно затаившийся хищник, пропуская противника на дистанцию верного выстрела. Англичане шли уверенно, их офицеры с обнаженными саблями шагали впереди, не сомневаясь в победе. Им казалось, что стройность их рядов, блеск мундиров и сама слава британского оружия сметут все на своем пути.

Но когда первые шеренги поравнялись с невысоким, почти незаметным бугром, за которым угадывались русские позиции, земля взорвалась картечью. Батареи ударили залпом, словно единым чудовищным кулаком, и первые ряды британцев перестали существовать. Я видел, как десятки красных фигур разлетались в стороны, раскиданные свинцовым вихрем, как знамена рухнули вместе с древками, как офицеры, только что державшие строй, исчезали в клубах дыма, словно их и не было.

Но англичане не дрогнули. Их выучка была железной. Смыкая бреши, они продолжали движение, перешагивая через тела, через осколки собственной гордости. Следующая шеренга шагнула вперед, и следующая, и еще одна — и каждая встречала все тот же смертоносный град. Пули русских стрелков, казалось, находили цель даже сквозь пороховую завесу. Я видел, как шотландцы, только что чеканившие шаг под вой волынок, теперь падали, и их клетчатые килты на глазах пропитывались алой кровью, становясь темно-багряными. Волынки умолкли одна за другой, и лишь последняя, надорванная, выла пронзительно и жалобно, пока ее владелец, молодой парень с искаженным лицом, падал на колени, прижимая инструмент к себе, как ребенка, и затих навсегда.

Гренадеры в красных мундирах шли вперед, оставляя за собой кровавый след. Они теряли товарищей сотнями, но двигались как машины, безжалостные к самим себе. Английская артиллерия пыталась подавить наши позиции, но стреляла неточно, второпях, их ядра ложились далеко в стороне, взрывая пустую землю. И с каждой минутой, с каждым шагом шеренги становились все реже, все тоньше, все более жидкими.

И вот тогда, когда до русских траншей оставалось не более сотни шагов, из окопов поднялась стена русских солдат. Они вышли без крика, без барабанов — молча, сосредоточенно. Раздался залп, и еще один, и еще. Англичане, уже потерявшие половину своего состава, все же ринулись вперед с последним отчаянным криком. Замелькали штыки, замелькали красные мундиры в клубах дыма