Крымский перелом - Эдуард Тен

Я смотрел, как тает эта гордая, непобедимая сила. Еще четверть часа назад они шли под музыку, с развернутыми знаменами, уверенные в триумфе. Теперь же поле было усеяно красными пятнами — телами, которые уже не поднимутся. Знамена валялись в грязи, растоптанные десятками ног, уже не имеющих значения. Шотландские волынки молчали, и лишь ветер доносил откуда-то издалека одинокий, запоздалый звук — не то плач, не то предсмертный хрип.

Британские офицеры, те, кто еще оставался в живых, пытались собрать остатки батальонов в единый кулак, но было поздно. Русские, не давая опомниться, двинулись вперед — без крика, без азарта, а с холодной, методичной решимостью добить врага. И гвардия Ее Величества, гордость Британии, дрогнула. Сначала медленно, почти незаметно, потом все быстрее — они отступали, оставляя на поле все, что принесли с собой: славу, честь, жизни тысяч своих солдат.

Я опустил бинокль. Руки дрожали. В ушах все еще стоял тот страшный, непрерывный гул — и среди него, как далекий, тоскливый звон колокола, звучал последний аккорд той мелодии, которую играли убитые музыканты, когда они еще были живы. Шотландские стрелки которые наступали на егерский полк смогли дать три залпа и схлестнулись с ними в рукопашную и почти продавили их. Подоспевший Тамбовский полк атаковал шотландцев и заставил их отступить.

Фельдмаршал Раглан, наблюдая за гибелью своей пехоты, пришел в ярость. Он не мог смириться с тем, что гордая британская гвардия, еще час назад казавшаяся непобедимой, лежит на склонах Альмы, истребленная русскими стрелками. И тогда он бросил в бой кавалерию. Два тяжелых драгунских полка и три полка легкой кавалерии получили приказ атаковать русский правый фланг. Командование принял бригадный генерал Джордж Генктон — старый служака с седыми бакенбардами и холодным, немигающим взглядом, который не раз уже видел, как гибнут лучшие солдаты Её Величества.

Два полка тяжелых драгун развернулись в боевой порядок медленно, величаво, словно нехотя. Лошади прядали ушами, фыркали, чуя запах пороха, всадники поправили седла и сжали поводья. Сначала шаг, потом рысь, аллюр, потом галоп, набирающий скорость с каждой секундой. Земля дрожала под копытами тысяч коней, и этот гул, нарастающий, как далекий гром, заставил дрогнуть даже самых стойких пехотинцев. Тяжелая кавалерия — это не просто люди на конях, это стальная лавина, несущая смерть, и остановить ее может только чудо. Или русская артиллерия.

Чудо не пришло. Зато пришел огонь.

На крайнем правом фланге, где в обороне стоял Углицкий полк, усиленный батареей из пяти орудий, и конная батарея донских казаков, мгновенно поняли, что сейчас решится все. Артиллеристы, сбивая пальцы в кровь, заряжали картечь. Казаки, сбившись в кучу у своих пушек, ждали команды. И когда первые ряды драгун вошли в зону поражения, грянул залп. Передние кони рухнули, взметнув копытами вверх, всадники перелетали через головы, ломая шеи, как стройные ряды смешались в кровавую кашу. Но драгуны шли — сквозь дым, сквозь смерть, перескакивая через тела своих же товарищей. Их выучка, их отчаяние, их ярость гнали их вперед.

И они прорвались. Врубились в пехотные ряды Углицкого полка с такой силой, что казалось, сама земля вскрикнула. Замелькали палаши, засвистели пули, закричали люди. А следом за тяжелыми драгунами, не давая опомниться, второй волной хлынула легкая кавалерия — более быстрая, более верткая, как стая волков, идущих по кровавому следу. Они прорезали русскую пехоту, словно нож масло, оставляя за собой искореженные тела. Казалось, еще мгновение, и они вырвутся на оперативный простор, обойдут фланг и ударят в тыл.

Но на выходе их ждали.

С правого фланга, из-за дымовой завесы, вылетела гусарская бригада. Гусары шли в атаку с криками «Ура», — свист сабель, рассекающих воздух, да топот копыт, слившийся в единый гул. А с левого, из-за холмов, словно черная лавина, выкатился дикий полк — горцы, которые не знали пощады, и рядом с ними донские казачьи полки, чьи пики сверкали в дыму, как молнии. Казаки шли внамет, с диким гиканьеми свистом. Горцы кричали «Аллах акбар». Эти крики перекрывали даже грохот канонады.

И тут началось то, что старые кавалеристы называют не иначе как собачьей свалкой.

Всадники смешались в единый клубок. Красные мундиры английских драгун мешались с синими гусарскими доломанами, черными черкески горцев, синими казачьими чекменями. Сабли звенели о палаши, пики вонзились в лошадиные крупы, кони падали, вставали дыбом, кусали друг друга, а люди — люди уже не понимали, где свои, где чужие. Кровь лилась ручьями, мешаясь с потом, с землей, с пороховой гарью. Кто-то стрелял в упор из пистолета, кто-то рубил сплеча, кто-то, потеряв коня, продолжал биться пешим, стоя по колено в куче тел. Крики, ржание, лязг стали, хрипы умирающих — все слилось в один сплошной, чудовищный, нечеловеческий звук. Поле боя превратилось в ад, и ад этот был безжалостен к каждому, кто ступил в него.

И когда через четверть часа свалка начала стихать, когда уцелевшие стали разбредаться в стороны, оставляя поле усеянным телами людей и лошадей, стало ясно: британская кавалерия, гордость ее величества, перестала существовать. Тяжелые драгуны, которые с такой верой шли в атаку, лежали вперемешку с гусарами и казаками, и никто уже не мог сказать, кто победил в этой мясорубке. Но англичане больше не атаковали. Они отступали, бросая раненых, бросая свою славу на утоптанную, залитую кровью землю.

Союзники предприняли еще несколько отчаянных атак на разных участках, но наша оборона стояла насмерть. В центре, вдоль дороги, они все же сумели сильно потеснить наши полки — там разгорелась самая жестокая рукопашная, и наши, оставляя за собой груды тел, отошли на вторую линию. Но и союзникам эта атака обошлась чудовищно: только перед позициями Минского и Владимирского полков осталось лежать более двух тысяч французских солдат и офицеров. Их полковые знамена, так гордо развернутые утром, валялись в грязи, растоптанные копытами и сапогами, а многие батальоны попросту перестали существовать как боевые единицы — от них остались лишь горстки окровавленных, обезумевших людей, бредущих назад, к переправе.

Левый фланг держался непоколебимо, как каменная стена, отбивая атаку за атакой, и склоны перед ним сплошь усеяли вражеские трупы. Здесь дивизия Боске потеряла больше трети своего состава — почти три тысячи убитых и раненых. Турецкие батальоны участвовавшие в последних атаках, в третий раз отказались идти в бой. Зуавы и алжирские стрелки, еще вчера щеголявшие в своих экзотических мундирах, теперь лежали вперемешку с регулярной пехотой, и их яркие одежды лишь делали картину более страшной, пятная