Крымский перелом - Эдуард Тен

На правом фланге ценой неимоверных усилий удалось остановить прорыв английской кавалерии в наш тыл — там, в месиве из тел и искалеченных коней, земля пропиталась кровью на штык вглубь. Англичане потеряли за этот день более полутора тысяч кавалеристов — почти половину брошенной в атаку конницы. Два тяжелых драгунских полка полегли практически полностью: от блестящих эскадронов, еще утром казавшихся непобедимыми, осталось не более двух сотен всадников. Три полка легкой кавалерии были изрублены настолько, что их остатки едва насчитывали по роте от каждого. Искалеченные лошади метались по полю, волоча за собой сломанные тела хозяев, и их предсмертное ржание смешивалось с криками раненых, которых никто не мог вынести с поля.

Общие потери союзников за этот день достигли ужасающих цифр: более двенадцати тысяч убитых и раненых. Французы потеряли около семи тысяч, англичане — более пяти тысяч. Госпитали были переполнены, перевязочных материалов не хватало, и стоны умирающих разносились по всему лагерю до самого утра. А на поле боя, остались лежать тысячи — и они уже никогда не увидят родного дома.

Союзники так и не смогли сломить нашу оборону — они натыкались на штыки, на картечь, на ярость солдат, которые бились за каждую пядь русской земли, и откатывались назад, оставляя после себя лишь дым, железо и горы мертвецов. Наши потери тоже были тяжелы — около семи тысяч убитых и раненых. При общем количестве двадцать восемь тысяч штыков перед началом сражения такие потери для нас были очень чувствительными.

Глава 42

Лука в начале сражения находился в десятке вестовых и разведчиков, приписанных к штабу князя Иванова-Васильева. В самый критический момент, когда Минский полк на центральном участке был атакован французами и начал отступать, ему вручили донесение к командиру Московского полка — с приказом контратаковать и помочь минчанам удержать позиции. Лука вскочил в седло и понесся вдоль линии обороны, уворачиваясь от разрывов и пригибаясь к гриве коня.

— Ваше высокоблагородие, вестовой Пластунов. Приказано атаковать французов, прорвавших оборону Минского полка, немедля! — выпалил он, спрыгнув с коня перед полковником.

Полковник молча кивнул и, даже не взглянув на Луку, принялся раздавать приказы офицерам. Лука понял: его поручение выполнено, и, вскочив в седло, поскакал обратно в штаб.

Обратная дорога была страшнее. Он проезжал участок обороны, где не осталось ни одного живого. Земля была усеяна телами нашей пехоты — они лежали вповалку, кто ничком, кто навзничь, искалеченные, обожженные, с застывшими на лицах последними гримасами. Лука спешился и, осторожно заглянув за невысокий земляной вал, увидел три разбитых орудия. Вокруг них, смешавшись с артиллерийской прислугой, валялись десятки тел. Никто не шевелился. Никого не было в живых. Батарея перестала существовать.

Он уже собрался покинуть укрепление, чтобы доложить в штаб, что участок открыт и защищать его некому, как вдруг услышал сквозь звон в ушах тихий, натужный стон и кашель. Лука замер. Стон повторился. Он быстро огляделся и заметил у колеса зарядного ящика человеческую фигуру. Раненый сидел спиной к нему, привалившись к деревянному ободу, и не видел Луку. Пластунов бесшумно обогнул ящик и остановился.

Перед ним сидел немолодой солдат с висками, тронутыми сединой. Лицо его было покрыто пороховой гарью, глубокие морщины прорезали лоб, а руки судорожно прижимали к животу что-то темное. Лука перевел взгляд и похолодел — вся нижняя часть рубахи была залита кровью, густой, уже успевшей свернуться в темно-багровые корки.

— Живой, дядька! — воскликнул Лука, подскакивая к нему. — Сейчас перевяжу, в лазарет доставлю!

Он уже начал разматывать бинт, как вдруг услышал слабый, хриплый голос — скорее шёпот, чем речь:

— Да брось, паря… не жилец я. Ты лучше помоги. Накидай вокруг меня зарядных мешков… да заряди вон тот пистоль, холостым, чтобы искру и огонька дало.

Фёдор затих, хрипло дыша. Лука видел, как каждое дыхание даётся ему с нечеловеческой болью — глаза закатывались, пальцы судорожно впивались в живот. И вдруг Луку осенило: он понял, что задумал раненый.

— Чего тянешь, паря? — снова прошептал Фёдор. — Вороги скоро будут тута. Торопись!

Лука, не раздумывая, начал стаскивать с ящиков пороховые мешочки, подволок небольшой бочонок, выломал крышку, просыпав порох вокруг раненого. Руки его дрожали, но работал он быстро — знал, что каждая секунда на счету.

— Как хоть звать тебя, паря? — спросил вдруг Фёдор, чуть приоткрыв глаза.

— Лука Пластунов.

Старый канонир вздрогнул, и на лице его, сквозь гарь и кровь, промелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Да ты чо?! Лука… — он покачал головой, словно не веря. — Видать, знак мне с небес. Ты вот что, Лука… выполни просьбу мою последнюю.

— Всё сделаю, дядька, — ответил Лука, опускаясь перед ним на колени. — Ежели смогу, всё сделаю.

— Побожись, — потребовал Фёдор, и в глазах его мелькнула странная, почти безумная ярость умирающего, который не может уйти, не завершив последнего дела. — Побожись, паря!

Лука перекрестился широким, размашистым крестом.

— Вот те крест, — сказал он твердо.

Фёдор облегченно выдохнул и заговорил, проглатывая слова, торопясь, чувствуя, как утекает жизнь:

— Фёдор я… Фёдор Заикин. Канонир, на «Императрице» служил. Так вот… в Севастополе, на второй линейной, предпоследний домишко… Дочь у меня там. Лукерья. Двенадцать годов всего… Хорошая девка, ладная, работящая. Хорошей женой станет… — Он прервался, закашлялся, и по губам его потекла алая струйка. Лука хотел вытереть, но Фёдор отмахнулся. — Пообещай… позаботишься о ней… сколь сможешь. Жалко мне её… сирота теперича. Всякий обидит, по кривой пойдёт. — Он судорожно шарил рукой по груди и наконец снял с шеи образок — потемневший, истёртый. — На вот… передай ей от меня. Лука… и Лукерья… — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была и боль, и надежда, и какая-то тихая радость. — Сдержи обещание, Лука… Христом Богом прошу…

— Всё сделаю, дядька Фёдор, не переживай, — сказал Лука, сжимая в ладони теплый, нагревшийся от тела образок. — Всё будет по-твоему.

— А теперь давай, паря… торопись… — Фёдор с усилием подтолкнул его рукой. — Скоро вороги…

Лука еще раз взглянул на раненого — на его измученное, но вдруг просветлевшее лицо, на седые виски, на руку сжимающую пистоль, — кивнул, круто развернулся и побежал к коню.

Он уже заносил ногу в стремя, когда услышал сзади голоса — гортанные, французские, совсем близко. Торопливо развернул коня, ударил пятками в бока и вылетел из-за