Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина

миром, – отозвался он просто, будто речь шла о естественных вещах. – Все хотят того же, но не все имеют смелость признаться в этом. Так что да, власти... И заметь, как изящно: не посредством грубой силы, но – музыки. Быть не правителем, не каким-то там королем или – пф! – президентом, нет. Богом, не меньше. Пусть остальные возятся там, внизу, воображая себя важными элементами мироздания. Настоящая власть будет здесь, в моей руке, любой из них будет плясать под мою дудку и делать все, что мне угодно. Я буду над ними, всегда, буду играть ими, как нотами, сочинять из них свою музыку. – он выдохнул, осадил себя и продолжил дальше, куда тише и вкрадчивей: – Но здесь, на вершине, одиноко, Арчи. Никто не сможет в полной мере оценить то, что я делаю. Поэтому мне нужен друг, мне нужен ты. Ведь ты – почти как я, ты точно сможешь понять. Разве ты не хочешь этого: творить все, что душе угодно, без границ и преград. Все, Арчи – это целая пропасть возможностей...

Он говорил так убежденно, так красочно, и его слова просачивались сквозь купол неприятия и омерзения, которые я испытывал к нему и заставляли задумываться о вещах, которые меня пугали.

«Разве ты не хочешь свободы? Не хочешь испытать, каково это – быть по-настоящему всесильным? Представь, какое количество конфликтов, бед, войн ты мог бы предотвратить... Разве все это не стоит некоторых... жертв...»

Мне хотелось зажать уши... Эти мысли сводили с ума хлеще, чем мелодия проклятой флейты.

«Эй, знаешь, что самое интересное: никто об этом не узнает, а если и узнает, ты легко его переубедишь, в этом весь фокус. И потом, они сами заслужили это. Сами. Их глаза смотрят – и не видят, уста их осквернены ложью, а чресла – похотью. Им нет прощения. Нет... нет... нет..»

– Постой! – взмолился я. Он замолчал, и я кожей чувствовал на себе его выжидающий взгляд. – Ты вот так с ходу предлагаешь мне место на вершине. Но что если наши взгляды и цели расходятся?

– О, это не так важно, Арчи. На этом Олимпе хватит места двоим. Но будет справедливо, чтобы ты внес свой вклад в мое … в наше дело. Это повяжет нас сильнее всего. Видишь, я откровенен с тобой.

Я-то думал, я сильно замерз, но мне удалось похолодеть еще больше.

– О каком вкладе речь?

Предчувствие подсказывало, что ничего хорошего я не услышу.

– Последний голос, заключительный аккорд моей увертюры, нота, без которой гамма не будет полной. Ты ведь понимаешь, о ком я говорю?

Осознание обрушилось на меня лавиной: горло вдруг сдавило, под ребрами заныло, пальцы правой руки машинально легли на запястье левой, ощущая под собой мерзлый холодок браслетов.

«Не баньши, нет... Он метит куда выше».

– Когда придет время, ты принесешь недостающую деталь моей флейты, – повелительно произнес собеседник. И я был готов считать его самим дьяволом. – О, как замечательно все складывается! – Теперь он едва не хлопал в ладоши. – Тебе будет проще всего это сделать. Очаровательно, просто очаровательно.

Последняя его сентенция вызвала такой острый приступ дежа вю, что меня подбросило. Я наклонился к нему, до рези в глазах всматриваясь в укутанную в тень фигуру.

«Нет, быть того не может. Абсурд, он же не фейри».

– Мы обсудим это позже, – продолжил он уже спокойнее. – И ты должен пообещать мне кое-что. Я не имею права рисковать сейчас, а тут еще этот Охотник... – он явно поморщился, произнося последнее слово. – Обещай мне, что ни устно, ни письменно, ни любым другим способом не сообщишь кому бы то ни было о нашем уговоре и его сути.

Хитрый бес. Он загнал меня в угол, заставил выбирать между благородной глупостью и … предательством. Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы решиться.

– Хорошо, я согласен.

Я в точности, слово в слово повторил текст клятвы и пожал протянутую из самой Тьмы руку. А после незаметно порвал тонкий обод браслета.

– Черт, кажется, мне пора, – быстро проговорил я, чувствуя ответную тянущую силу, сопротивляться которой в этот раз и не подумал.

«До встречи, Арчи! – застонал ветер, вторя ожившей сиринге. – Я сам найду тебя».

Я не стал дожидаться, когда он закружит меня и скинет в пропасть: открыл тропу и позволил выдернуть себя из этой странной действительности, как рыбку из пруда.

– Добро пожаловать обратно!

Едва я разлепил глаза и понял, что снова сижу в удобном кресле, укрытый одеялом поверх пальто, мне в руки тут же впихнули кружку с горячим пряным вином.

– Как все прошло?

Донни плюхнулся напротив, с видом уставшего бонвивана небрежно развалившись в кресле. Только чересчур пристальный взгляд да легчайшая дробь пальцев по подлокотнику выдавали его волнение.

«Проклятие... Снова придется врать. А ведь мы только начали доверять друг другу», – с тоской подумал я.

Потом представил на миг бледное лицо фейри застывшим, искривленным от боли, серый шелк рубашки – залитым кровью, багровые ошметки над воротом – и спешно сделал большой глоток. Небо и язык обожгло нещадно – и непрошеное видение исчезло.

– Неплохо. Но узнал я немного. Он хочет стать богом, представляешь? А во мне почуял родственную душу. Благодаря дару, не иначе. Он же так восхищался Крысоловом, а тут я – с музыкой и старинной серебряной свирелью.

– А тут ты...

Донни как-то дергано усмехнулся и прикусил губу. А мне осталось только побиться головой о спинку кресла: тоже мне детектив, не замечающий очевидного...

– Это ведь он, да? Тот парень, на которого я похож... Он и есть... то есть был Крысоловом?

«Боже, сколько же лет назад это было... Пятьсот? Шестьсот? Целую вечность».

Нервное постукивание сменилось вычерчиванием затейливых узоров на гладко отполированной поверхности.

– Мне не нравится это прозвище, золотце, – отозвался Донни после продолжительного молчания.

И я понял, что не ошибся.

– Он не был безжалостным колдуном, каким его изображают в легенде?

– Безжалостным? Нет. Не больше, чем ты, – мне была адресована ускользающая полуулыбка.