Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Никто, даже телохранители, не ожидали подобной прыти, иначе непременно уволокли б. А тут Филиппу удалось оторваться от вечных опекунов и всласть помахать мечом. Правда, римляне, в бою искушённые, сразу же свалили коня — копьём в хрипящую морду. Филипп рухнул на землю, но довольно ловко, — что непросто, учитывая тяжесть доспехов, — вскочил.

Позднее царю говорили, что он разил направо и налево, сложив у своих ног груду врагов. Но Филипп, — хоть и через пелену, застлавшую глаза — помнил, что всё было куда прозаичней. Полетевши через голову коня, царь не без труда, но поднялся. Римляне насели, Филипп, громко крича, суматошно отмахивался, с ужасом сознавая, что ещё немного — и всё для него будет кончено. На счастье, телохранители не оставили повелителя, навалившись конно, тесною кучей. Клинками и копьями врагов кое-как оттеснили. Царя подняли. Филипп в общем строю опять размахивал мечом, как раз в этот момент получив несколько ударов — в щит, грудь и голень. Щит оказался крепок, панцирь с головою Горгоны тоже не подвёл, но выпад копьём, по касательной, ободрал с ноги лоскут кожи с мясцом. Филипп охнул и был тут же подхвачен подмышки, хотя, право, вовсе этого не хотел.

Никто — ни он сам, ни враги — не сочли это позором. Все видели, что царь бился достойно воина, даже римлянин, правда, пленный, славил царя. Тем паче, что Филипп, невзирая на рану, не уступил высокомерным латинянам. Он командовал войсками до тех пор, пока чванливые потомки Ромула не удостоверились, что на Балканах им в текущем году ничего не светит, и лишь после этого слег в постель, мучаясь от нанесённой вражеской сталью язвы.

Мучиться, впрочем, как вы поняли, было приятно. Геройски полученная рана равняла Филиппа, как с Александром, так и с Дионисом. Филипп упивался славою — первый раз в жизни.

Он возлежал на ложе, изображая страдание, когда слуга с должной почтительностью доложил, что прибыл посол.

— Посол! — со значением сказал слуга, облачённый в подобающий рангу хитон, с поистине царскою щедростью шитый золотом.

— От кого? — страдающим, но вместе с тем твёрдым, как и подобает герою, голосом вопросил Филипп, полагавший, что то египтяне, родосцы — чёртовы примирители, — в лучшем случае, пергамцы или этолийцы, что уж совсем невероятно — римляне.

— От Антиоха Сирийского Никомед! — доложил слуга.

Филипп позаботился, чтобы страдательная морщинка пересекла лоб. Если слава о его подвиге достигла даже далёкой Сирии, он должен был соответствовать этой самой славе.

— Пусть… — Царь осёкся, подумав, что не совсем почтительно будет принять посла от Антиоха в постели. Об Антиохе Филипп был немало наслышан и славе его, если быть откровенным, завидовал. Особенно, когда мир облетело известие, что Антиох намерен повторить путь Александра и достичь, воссоединяя отпавшие земли, самой Индии. — Постой, я встану!

Тем более что это ничего не меняло: уязвлённая нога была так плотно бинтована, что казалась конечностью мумии. Достаточно было и этой ноги, чтобы понять, сколь отважен македонский владыка. Царь поднялся, уселся в высокое кресло и твёрдым голосом провозгласил:

— Проси!

Друзей осталось мало: одни погибли в боях, другие попали в опалу, многие были казнены. Тавриону, другу ближайшему, Филипп не доверял: даже за столом одним старался не есть. Таврион умело орудовал ядами, наилучшим средством для естественной смерти! Потому подле царя никого не было, и посоветоваться было не с кем; впрочем, с недавних пор Филипп редко прислушивался к советам.

Вошёл Никомед, мужчина статный, что говорится, в соку, лицом умный и решительный, к себе располагающий. Филипп приветливо улыбнулся, позаботившись, чтобы улыбка эта вышла слегка болезненной, — свидетельством о непереносимых страданиях. Приблизившись к креслу, посол отвесил поклон и подал пергамент.

Филипп развернул послание собственноручно. Документ подтверждал права Никомеда из Апамеи на ведение строго секретных переговоров от имени царя Антиоха Сирийского. Подпись, сургучная печать — всё, как положено.

— Устраивайся, гость Никомед, — с радушием в голосе вымолвил царь, указывая на клине' подле стола. Из уважения Никомед всего лишь присел. Подумав, Филипп переместился из кафедры[7K2] на соседнее клине', придавая интимность грядущему разговору. При это царь долго и бережно устраивал негнущуюся из-за обилия бинтов ногу.

Догадливый слуга, не дожидаясь окрика, внёс кратер, килики и нехитрую, по-походному, снедь. Дождавшись, когда слуга наполнит чаши, Филипп придвинул к гостю блюдо с нарезанным ломтями мясом, виноградом, жареными в масле лепёшками, варёными вкрутую перепелиными яйцами.

— Твоё здоровье, гость Никомед!

— Твоё здоровье, царь Филипп.

Царь опрокинул кубок, чуть поморщившись. Послу следовало б быть подогадливее и пожелать не просто здоровья, но выздоровления. Ведь рана прямо-таки бросалась в глаза: своей вытянутой и туго перепелёнатой ногой Филипп едва не толкал гостя!

— Что привело тебя в наши края?

— Беда! — коротко бросил посол. — Пока она коснулась лишь нас, но скоро может стать общей для всех народов от Сирии до Италии.

Филипп широко ухмыльнулся.

— Я буду рад, если это беда обрушится на головы потомков Ромула!

— Мне ведома та вражда, что разделила Македонию и Рим, но, поверь, государь, она — ничто в сравнении ужасом, ожидающим всех нас, если мы не проявим благоразумия и не объединимся в борьбе с общим врагом.

Разведя руками, Филипп в недоумении бросил:

— Да о чём ты ведёшь речь? Кто нам всем грозит? Рим? Пуны?

— Хуже! Много страшнее. Рим — ничто в сравнении с тем врагом, с каким нам пришлось столкнуться в походе против отпавших восточных провинций.

— Я слышал о предприятии, затеянном твоим государем! — кивнул Филипп. — Достойный замысел. Кто ж мог воспрепятствовать ему? Мне неизвестны народы, способные оспорить силу сирийцев в Азии. Кто там, парфяне…

— Парфяне тоже! — бесцеремонно перебил посол. — Из степей, откуда-то издалека пришли племена, неведомые доселе. Их полчища неисчислимы, оружие странно. Они не принимают открытого боя, но стараются измотать нападениями и рассчитывают больше на лук, нежели на честный меч или копьё. Они подобны лавине, несущейся с весеннего склона!

Филипп горделиво улыбнулся, бросив с той искушённостью, что отличает повидавшего на своём веку воителя:

— И что же? Нельзя выиграть битву, лишь стреляя из лука. Фаланги рано или поздно сойдутся, и стрелки сделаются бесполезны.

— Всё дело в том, что этих людей невозможно заставить сойтись копьё в копьё, если они сами того не захотят. Когда требуется, они стремительно отступают.

— Так догоняй и бей, покуда не затупятся мечи! — закричал Филипп, грохнув кулаком о стол. На стук посуды отреагировал верный слуга, чья голова