Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

это был самый неподготовленный штурм в истории. Римляне устремились к стенам с одними лишь лестницами, не подведя таранов, не установив метательные машины. Но стены оказались высоки, и большинство лестниц попросту недоставало до зубцов, а достававшие оказались хрупки и ломались под тяжестью воинов. Карфагеняне торжествовали, швыряя вниз камни и дротики, шпаря варом, римляне впадали в уныние.

И первая проба командования закончилась бы для Сципиона провалом, если б от местного варвара не узнали про чудесные свойства озера у западной стены: вода уходила чрез землю из озера в отступавшее во время отлива море, и озеро мелело настолько, что его можно было перейти вброд где по пояс, а где и по колено.

Сципион лично повёл по воде отборный отряд. Карфагеняне проявили беспечность, не выставив здесь даже дозорных, а стена была смехотворно низка. Незамеченными римляне проникли в город и устремились к воротам. С двух сторон атакованные, карфагеняне бежали. Опьянённые видом крови и сладким запахом добычи легионеры принялись грабить, нещадно избивая всех встречных мужчин. Растерявшийся Магон капитулировал, предав в руки врагов жемчужину Иберии.

Добыча была столь велика, что её с трудом сосчитали. Одного серебра захватили без малого двадцать тысяч фунтов. А были ещё и золотые чаши, и груды зерна, и груженные всяким добром корабли.

Сципион проявил милосердие к побеждённым. Пленными объявили лишь пунов из метрополии. Граждане Нового Карфагена сохранили свободу и даже город: победитель позволил им сохранить собственные законы. Несколько тысяч рабов и бодов сделались собственностью Рима, им была обещана свобода, но после войны.

И все решения юного полководца были столь дельны и мудры, что окружавшие диву давались. К Сципиону повалили вожди местных иберов, спеша засвидетельствовать свою лояльность и дружбу. Карфаген в один день утратил своё превосходство на Пиренеях, Рим же его приобрёл.

С этим известием Сципион и послал в Город верного друга Лелия, перед прощанием нежно обняв его и сказав:

— Я захватил город, заложенный родом Барки, я искореню и сам этот род. Искореню!..

13.4 Римляне отвоёвывают Тарент

Города захватываются изменой, города изменою ж возвращаются…

Для римлян десятый год Ганнибаловой войны оказался не просто удачен. Пожалуй, именно этот год не просто обозначил, но наглядно проявил перелом в войне. На всех фронтах: на Балканах, в Иберии, наконец, в Италии.

И не потому, что Ганнибал перестал сражаться. Просто воины его, разуверившиеся в скорой победе, постепенно падали духом, коим римляне, напротив, всё более укреплялись. Но когда Ганнибалу удавалось пробудить в солдатах пыл и отвагу, напоминая о триумфах Тразимена и Канн, римлянам приходилось туго, ибо посредственность, пусть гениальная, в эпизодах проигрывает гению, пусть лишённому средств воплощения грандиозных замыслов.

Ганнибал даже с полуразложившимся войском оставался непобедим. В самом начале нового года он выманил на битву Гнея Фульвия, такого же неудачливого, что и его тёзка. Понукаемый войском, Фульвий дал сражение под Гердонией и был наголову разбит, хотя сражался отважно, не только пав сам, но и увлёкши за собою к Манам свиту в одиннадцать трибунов. Солдат же погибло в тысячу раз больше — римляне сбились со счёта, а карфагеняне врагов не считали, а били.

Но, благо, у Рима был Марцелл, неутомимый меч, достойный если не гениальности, то гения Ганнибала. Марцелл воевал дерзко, не внимая предзнаменованиям, какие в представлении суеверных римлян были традиционно дурны: молнии сносили двери и кровли, морские черти прыгали из воды, а поросята упрямо появлялись на свет с человечьими лицами, хотя, право, куда проще встретить собрата с рылом свиным[7K4]. Авгурам Марцелл не внимал, предпочитая сражаться, а не щупать кур. Сражался честно, без увёрток, насев на Ганнибала так яро, что тому пришлось убеждать солдат принять бой, поминая их прежнюю славу.

Что неудивительно, Марцелл проиграл. Что удивительно, дрогнуло правое крыло, традиционно ударное. Наверно, Ганнибал выставил против него полк левшей.

Со времён возникновения фаланги пехотное построение строго следовало «принципу правой руки» Снаряжённый в тяжёлый доспех гоплит был с трудом уязвим, но при этом ограничен в подвижности. Поэтому, дабы получить превосходство, он должен был находиться лицом к лицу с неприятелем, максимально обезопасив себя с боков и со спины. Наилучшей формой построения в данной ситуации была шеренга плечом к плечу. Такая шеренга возникла не в качестве волевого решения некоего реформатора, — по крайней мере, традиции о таковом неизвестно, — а складывалась постепенно, отчасти под влиянием ментального фактора. В архаическую эпоху тяжёлое вооружение могли позволить себе лишь аристократы, сражавшиеся по рыцарскому канону: для рыцаря бесчестье стоять за спиной другого. Праворукость подавляющего большинства бойцов, когда щит держали в левой руке, оставляя тем самым открытым правый бок, создавала фактор «принципа правой руки» — руки, ударной и одновременно незащищённой. Естественное желание — обойти противника, подразвернувшись вправо, нанести удар, при том оставаясь максимально защищённым — желание, оправданное в поединке. Но в бою подобный манёвр грозил очутиться под ударом воина, стоявшего с левой руки противника, и поэтому был неприемлем. Защитить уязвимую правую сторону можно было только с помощью сотоварища. Толпа поединщиков волею-неволею вытянулась в шеренгу, все воины которой, исключая правофлангового, были защищены от ударов противника как собственным щитом, так и щитом стоявшего справа[7K5].

Исходя из «принципа правой руки», основное усилие акцентировалось на правом крыле. Каждое войско стремилось своим правым флангом как можно быстрее разгромить левый край неприятельской фаланги, затем, сделав поворот, атаковать центр и правое крыло противника. При этом левое крыло искусственно замедляло шаг, оттягивая момент столкновения с противостоящим атакующим неприятельским правым крылом, отчего классическая фаланга принимала вид фаланги косой, по определению Арриана Тактика — «Косой называется фаланга, имеющая одно крыло … сближающееся с врагами, и только этим сражающаяся, а другое посредством отвода сохраняющая».

Исключения из указанного правила чрезвычайно редки и обусловлены прежде всего диахронистичностью сражения: если атака оказалась в той или иной степени внезапной для одной из враждующих сторон, и та принимала бой, не развернувшись в боевые порядки; если один из противников нарушал привычную схему боя посредством атаки мобильной части войска: конницы или лёгкой пехоты, что, повторимся, необычайная редкость[7K6].

Кто бежал, кто отступал — разница невелика. Бросили шесть орлов — позор непоправим. Трибуны настаивали на децимации, но Марцелл ограничился выдачей вместо пшеницы ячменя[7K7] — считай, простил.

Простил? Речь его была для солдат хуже позорной смерти. Именуя бежавших трусами, Марцелл довёл их до исступления. Теперь каждый готов был принять смерть по собственной воле, не понукаемый тенью профоса.

И новая битва была страшной.