Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Ложь! — взвизгнул, наконец-то подавая голос, из угла Поликсенид.

— Правда, — возразил Аландр. — Даже более, чем правда. Антиох сломя голову бежал от нас из Мидии, а прошлую луну мои воины захватили город славного Александра, что раскинулся в устье Нила. Через луну мы захватим Дамаск, а по грядущей весне перевалим через Тавр. И те, кто будут не с нами, окажутся против нас. И те, кто не сложат оружия, будут истреблены!..

— Ты угрожаешь нам?! — негромко, но с ощутимо нарастающим гневом вымолвил Протагор.

— Я предупреждаю. И говорю, что мы хотим видеть вас союзниками, а не врагами. Я уважаю людей, дерзающих бросить вызов самому могучему противнику, какой существует в этом мире — играющему шторами морю!

Нехитрая лесть — если и была лестью — пришлась по душе отважным парням. Те одобрительно зашумели, лишь Поликсенид визгливо кричал:

— Не слушайте этого человека! Он лжец! Вы дали слово царю Антиоху! Вы взяли деньги! Вы должны быть на нашей стороне! Вам не поздоровится, я…

— Как взяли, так и вернём! — перебил Протагор. — И о здоровье своём подумаем сами. — Князь оправил густую, рассечённую сединой бороду. — Ладно, мы будем думать. Дело слишком важное, чтобы его решал только я. Раз уж намечается такая свара, мы должны принять чью-то сторону, ибо наше неучастие будет воспринято любым победителем как враждебность ему. Сами того не желая, мы оказались меж двух огней. И выбраться можно, лишь подливая огонь в один из них. Так что решим? За кем пойдём? — Протагор оглядел притихших собратьев. Одни отводили взор в сторону, другие опускали долу. Никто из отважных парней не хотел говорить первым. Тогда князь припомнил того, кто единственный мог считаться беспристрастным судьёй. — Иллириец, что скажешь ты?!

— Я — гость… — попытался отклонить сомнительную честь Магрок.

— Потому и говори первым! Многие из нас имеют в этом деле свои интересы: одни обласканы царской властью, другие ей же обижены. Мнение любого может оказаться предвзято. Ты — новый человек, хотя и сделавший для нас много больше иных старых. Говори, что подсказывают тебе ум и сердце, благо ум твой светел, а сердце отважно! Говори!

И Магрок сказал.

— Мне нравится этот человек, — указал он рукой на ожидавшего ответ гиганта. — Он честен. Он благороден. Он не ищет увёрток и не страшится нашего гнева, прямо предупреждая, что ожидает нас в случае отказа. А сириец — лжец! Он даже не предупредил, с кем нам придётся сражаться. Я всегда старался иметь дело с людьми честными и прямыми, невзирая на то, чем они готовы платить — мечтою или золотом. Я ясно вижу, с кем нам предпочтительнее иметь дело!

— Одним глазом — и ясно! — захохотал неугомонный клеврет, на этот раз поддержанный сирийским посланцем.

Аландр кивнул Магроку большой, благородно посаженной головой.

— Мне говорили, у одноглазых утрата обзора компенсируется остротой зрения. Меня не обманули.

— И остротой ума! — не замедлил встрять Магрок.

— И в этом тоже не обманули!

— И я за него! — закричал наварх с Коракесия. — Мне этот человек нравится!

— К черту Антиоха! — закричал другой, с франтовато подстриженными усами. — Сколько раз сирийцы обманывали нас!

— Да! Да! — закричали сразу и отовсюду.

Против союза с варварами были лишь двое иль трое, но они благоразумно промолчали: никто не тащил их насильно в море.

Протестовавшего Поликсенида выдворили вон, вернув золото и дав сопровождающих к Антиоху.

А через несколько дней флотилии лемб устремились на восток, в Селевкию, где приняли на борт двадцать сот странных лицом воинов, с повязками — знаком солнца — на голове, вооружённых диковинным оружием. Оттуда поплыли в обратном направлении — к Родосу, цели, указанной Аландром.

Родосцы не ожидали столь масштабного нападения и были захвачены врасплох — в гаванях. Попытка сопротивления была немедленно пресечена странноликими воинами, стрелявшими из скорпионов убийственной силы. Родос капитулировал и был оккупирован пришельцами. Местных жителей не обижали, лишь упорно искали какого-то Павсикрата. Нашли, привели к Аландру. Думали, на расправу — так полагал и родосец, мелко дрожавший.

Но Аландр встретил пленника с улыбкой, взял за руку и сказал:

— А сейчас расскажи об огне, какой испытываешь в море. Это единственное, что мне от тебя нужно.

Так воины Солнца завладели оружием, какому суждено будет войти в историю как греческий огонь…

13.6 Скифы и сарматы покоряют Боспорское царство

Память — причудливое изобретение человеческого сознания, пожалуй, единственное, что в абсолютной степени преломляет хаос в гармонию, ибо память есть абсолютное выражение информации — единственного, что победоносно противостоит энтропии.

Память определяема двумя обстоятельствами: желанием сохранить информацию, т. е. помнить и наличием хранителей информации, т. е. историков, каким невольно в той или иной степени является любой помнящий человек.

История отдельных судеб выкристаллизовывается в историю семей и родов; история семей и родов — в историю городов и племён; история городов и племён — в историю держав и народов, сначала легендарную, передаваемую из уст в уста, позднее фиксируемую в анналах и хрониках.

История — единственное, что дарует вечную жизнь. Мы помним о Цезаре или Перикле — и оттого они вечны. Мы помним о грозном Риме и напоенных античным солнцем Афинах — и они существуют и будут существовать всегда, покуда останется память.

Увы, человек лишь изредка размышлял над странными свойствами памяти. Оттого многие державные мужи и завоеватели тщились прославить себя походами, грабежами соседей и возведением драгоценных дворцов, полагая, что в этом и есть величие, в то время, как истинное величие заключалось в самом обычном пере, выдернутом из крыла самого обычного гуся, что держал в руке самый обычный писец. Именно они, неприметные писцы — единственные гарантировали истинное величие и славу — память в потомках, в то время, как иные величайшие деяния, не зафиксированные в рукописной памяти, обратились во тлен неведомости.

Понимание этого приходило постепенно, с абсолютизацией человеком собственного «я», а потом «я» державного. Наиболее последовательными в фиксации своего прошлого — а, значит, и настоящего — были прежде всего великие державы: Египет, Вавилония, Ассирия, Афины, Рим. Именно здесь скрижали высекались в камне, выдавливались в глине, вычерчивались на папирусе и пергаменте, обращаясь сотнями копий, ибо память хрупка и лишь повторение противостоит хрупкости памяти. И именно эти столь мало значащие перед клинком или кошелём строки оказались в конечном счёте сильней и меча, и золота. И великими оказались именно те эпохи, что осчастливлены вниманием маститого историка или безвестного анналиста, хотя в иные времена жили люди духом ничуть не жиже, и страсти кипели отелловы, и события