Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

килик был покрыт изумительной красоты росписью, вино с юга — превосходно, тягучее и сладкое, словно загустевшая кровь. Да и сама Леда по обыкновению была выше всяких восторгов. Обворожительно прекрасная, в шёлковом, коротко ровно до меры приличия хитоне, увенчанная диадемой с изумительными, редкой красоты, баснословной цены — Кеельсее понимал в том толк — камнями.

— Ты проиграл.

Кеельсее вновь пожал плечами, не отрицая, но и не соглашаясь. Этого ему показалось недостаточно, и он прибавил:

— Может быть.

— На этот раз, уверяю тебя, без всяких может! Игра уже близка к завершению. Я воплотила в жизнь большую часть своего плана. Варвары собрались и дошли сюда. Ещё немного, и мир окажется в моей власти. И некому тому помешать. Уже некому!

Кеельсее не стал спорить и в этот раз, ибо спорить было бессмысленно. Теперь и впрямь было некому.

— Чего ты добиваешься? — спросил он.

— Вообще или от тебя? — вопросом на вопрос ответила Леда и прикусила, взяв с блюда, сочную грушу.

— И так, и так.

— Вообще — власти над миром. Мы уже однажды говорили об этом.

Кеельсее задумчиво потёр шрам на лбу, след старого удара.

— Ты так желаешь этой власти?

— А ты полагаешь, власть не заслуживает того, чтобы её желать?

— Всё зависит от человека. Жажда власти — удел слабых духом, убогих, неполноценных, свою неполноценность пытающихся компенсировать превосходством над окружающими.

Леда подумала и отрицающе покачала головой.

— Не всегда. Порой власти жаждут и добиваются сильные и достойные. Как насчёт Александра? Не этого, не Юльма, настоящего.

— Он жаждал не власти, а славы. Полученная власть сначала отравила его душу, а потом убила и тело.

С улыбкой подняв бокал, Леда отсалютовала им Кеельсее.

— Он умер от пьянства.

— Вино было следствием, власть — причиной. Жажда власти — пагубнейшая страсть, присущая человеку.

— Не буду спорить! — внезапно отступила Леда. — Конечно же власть не столь заботит меня. Я и так наделена властью, о какой только может мечтать существо, именующее себя человеком. Весь смысл в Баггарте, в Игре. Тут ты меня понимаешь.

— Тут понимаю, — подтвердил Кеельсее. — Ты затеяла превосходную Игру.

— Я её сыграла.

Посвящённый покачал головой.

— Нет, Игра будет сыграна лишь тогда, когда Император действительно станет Императором, вознёсшись над всеми теми, кто претендуют быть Им.

— Осталось недолго.

— А что дальше?

— Ещё не знаю.

Кеельсее подумал и съел небольшую, привлекательную на вид рыбку. Съел не потому, что был голоден, а желая взять паузу. Взял ещё одну, рыбку и решил увести разговор малость в сторону.

— У тебя симпатичная игрушка на голове.

Леда усмехнулась, давая понять, что догадалась о намерении собеседника. Снисходя, поддержала игру.

— И дорогая.

— И со смыслом, — поспешил прибавить Кеельсее.

— От тебя ничего не утаить.

— И каков он?

— В этой диадеме вся мой философия, здесь вся я в окружении трофеев. Чёрный, карбонадо — это непроявленный космос. Это Чёрный Человек, который любил меня.

— Подозреваю, любит.

— Меня б оскорбило, будь то иначе. Кошачий глаз…

— Постой, постой, — перебил Кеельсее. — Мне кажется, это Арий. В нём всегда было что-то от хищной, коварной кошки. Но только тот глаз потускнел.

— Верно. Камням свойственно умирать после смерти хозяина. Особенно лунным, кошачьим. А вот аквамарин. Это Русий. Странно, но он всегда ассоциировался у меня с аквамарином. Рубин, цвет власти — Командор.

— Ну а ты, конечно алмаз…

— Кто б сомневался…

— Для меня не нашлось местечка? Как для Юльма, Гумия, Гиптия.

Леда покачала головой.

— Юльм для меня не трофей, по крайней мере, не тот, что вставляют в рукоять меча или привязывают отрубленной головой к седлу. Он больше. Гумий и Гиптий слишком ничтожны, чтобы претендовать быть подобным трофеем. Ну а ты… Всё может быть, если, конечно, мы не договоримся.

— Чего от меня ты хочешь?

Леда ослепительно улыбнулась в ответ.

— Моим союзником ты вряд ли станешь, не так ли?

— Отчего же? — попытался увильнуть от прямого ответа Кеельсее.

— А оттого, что не привык быть послушной фигурой в чужой игре. К чему вилять, мы давно знаем друг друга.

— Это верно, — согласился Посвящённый.

— Потому, — продолжила свою мысль Леда, — я предлагаю тебе придерживаться нейтралитета. Ты не будешь мешать мне, я не причиню вред тебе. После окончания Баггарта ты будешь свободен и сможешь располагать собой, как захочешь.

— Ты боишься меня? — деланно удивился Кеельсее.

Леда покачала головой.

— Конечно, нет,

— Но ты пыталась убить меня!

Красавица засмеялась.

— Я?! Если бы я действительно желала твоей смерти, ты был бы мёртв. Я капризна и привыкла исполнять свои желания.

— Но разве не твой человек напал на меня в Омбосе?

Посвящённая на мгновение задумалась, после чего неопределённо мотнула головой.

— Возможно. Не помню.

— У него был твой перстень — знак Бегущего времени.

— Тогда мой. Но я не хотела убивать. Я знала, что ты всегда насторожен и сумеешь совладать с подобным противником. Мне просто хотелось обострить твоё отношение к жизни!

— Хорошенькое объяснение.

— Какое есть! — просто ответила Леда. — Я не желаю твоей смерти и уж тем более не боюсь тебя, хотя отдаю себе отчёт, что тебя стоит опасаться. Но у меня дурные предчувствия. Мне кажется, что в Игру готовы вмешаться силы, о существовании которых я не подозреваю. Потому лучше держать тебя на короткой привязи. Ты будешь слегка ограничен в передвижениях и дашь мне одно обещание.

— Какое?

— Ты пообещаешь не открывать глаза Воину на то, кто он на самом деле. Выразимся официально: ты забудешь о его биографии, кем он был до того, как стал Императором.

Кеельсее, которому ни разу не удалось перекинуться с Юльмом даже парой слов, усмехнулся. Он подозревал, что Воин не помнит своего прошлого. И оказался прав…

— Боишься, что Игра сорвётся?

— Нет. — Леда умолкла и задумалась. — Тут нечто другое, что, не могу сказать точно. Наверно, что-то личное. Не буду скрывать, между мною и Воином установилась какая-то связь.

Кеельсее состроил гримасу — нечто среднее между удивлением и ухмылкой; удивление и самая малость, чтоб не обидеть Леду, ухмылки.

— Ты влюбилась? Влюбилась?!

— Возможно. — Леда серьёзно посмотрела прямо в глаза Кеельсее. — Это странное чувство, я ещё не разобралась в нём. Но я не хочу разрушать связь, установившуюся между мной и Воином.

— Ты всегда любила лишь Русия! — сказал Кеельсее.

Леда медленно покачала головой и отвела взор в сторону.

— В жизни, как знаешь, долгой, я испытывала всего два серьёзных увлечения. Первым — в этом ты прав — был Русий. Он разлюбил меня, но это неважно. Быть может, именно потому я спасла ему жизнь. Потому, что любила. Вторым был и остался Юльм,