Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

отвёл взор и неловким движением уронил на пол посеребрённую ложку. Прислуживавший за столом раб поспешил подать её, но сделал это неловко, за что был вознаграждён увесистым тумаком. Серторий покривился: он не любил, когда попусту распускали руки.

— Мы перевешаем всех этих Помпеев, Лукуллов и Крассов! Достаточно попили кровушки! Мы зальём Рим алой водицей! — продолжал буйствовать Перпенна.

— Причём здесь Рим? — негромко бросил Серторий. — Рим — наш отец, мы должны почитать и любить его. Ни к чему перекладывать вину нескольких наших врагов на головы неповинных граждан.

— Но ведь ты хочешь вернуться домой?! — закричал Ауфидий, верный клеврет Перпенны.

— Да, — согласился Серторий. — Больше всего на свете я хочу этого. Вот только не знаю, удастся ли мне когда-либо исполнить свою мечту.

— Удастся! — Взревел Антоний. — Пей, друг Серторий! На добро тебе!

— Vitas! — дружно подхватили прочие.

Серторий кивнул и поднял чашу.

— За славу Рима!

Антоний потянулся к нему и неловким движением плеснул через край. На белоснежном полотне туники Сертория расплылись рябиновые капли. Подскочил слуга, но Серторий не принял протянутое ему полотенце. Гневно взглянув на Антония, он отвернулся к стене. Он отвернулся, не в силах больше взирать на буйство этих людей, своих невольных соратников, именовавших его другом; он отвернулся, чтобы уйти. Он отвернулся и даже закрыл глаза, воображая тот день, когда он сможет вернуться домой.

Серторий отвернулся, и в этот самый миг разбилась брошенная Перпенной чаша…

Век седьмой от рождения Рима — великий век, отмеченный великими героями. Отмеченный… И каждый из этих героев этого века имел отличительную отметину. Каждый — свою. Помпей считался красавчиком, хотя, если верить портретам, таковым не был. У него были правильные, привычные черты лица, и сам он был правильным и привычным. Цезарь был плешив. Он полысел рано, едва ли не в юности, и весьма тяготился этим своим недостатком, прикрывая тонзуру накладными прядями, а позднее — венком триумфатора. Не потому ли он стал императором, чтоб иметь свой законный венок? Красс, третий из величайших, был непомерно жирен. Это было в диковинку, ибо Рим начал толстеть в разгульные времена Калигулы и Нерона, и потому тучность Красса запомнилась. Наш герой запомнился современникам тем, что был одноглаз. Именно на эту его черту обращает особое внимание Плутарх, уверяющий, что: «… среди полководцев самыми воинственными, самыми хитроумными и решительными были одноглазые, а именно Филипп, Антигон, Ганнибал и, наконец … Серторий. Его можно было бы назвать более целомудренным, чем Филипп, более верным к друзьям, чем Антигон, более мягким к врагам, нежели Ганнибал. Ни одному из них он не уступал умом. Но всех их превзошёл своими несчастьями, ибо судьба была к нему более суровой, чем откровенные враги».

Вот так сразу и о несчастиях. Впрочем, Плутарх несколько преувеличивает, по крайней мере, юность Сертория не была несчастливой.

Он родился в крохотном городке Нуссы, что в Самнии. Отец Сертория отправился к Манам, когда тот был ещё ребёнком, и воспитанием занималась мать, женщина достойная и образованная. По её настоянию Серторий выучился ораторскому мастерству и, благодаря недюжинному таланту, достиг немалых успехов на судебном поприще. Он поселился в Риме, какой полюбил больше родной Нуссы. Рим был городом его детских грёз, таящий в себе пышность сенаторских тог и воинственное бряцанье оружия. Рим завораживал своей мощью, своим величием, своей славой. Серторий был пленён Вечным городом. Он даже взял за привычку, поднимая бокал с вином, пить первую чашу за Рим.

— За славу Рима!

Рим был благосклонен к своему верному клеврету. Серторий сделал неплохую карьеру и зарабатывал немалые деньги. Но ораторская карьера его не прельщала. Подобно многим своим сверстникам, Серторий грезил о подвигах. Время было суровое, привычно суровое для Рима, и герои были нужны.

В год 647 от основания Города[7K11] варвары-кельты нанесли очередное, третье за последние семь лет поражение римским легионам. Сенат наконец-то соизволил обратить внимание на северные границы державы. Против варваров — кимвров и гельветов — был направлен с армией консул Цепион, вояка бездарный, зато до денег жадный сверх всякой меры. Воспользовавшись тем, что кимвры нападения не ожидали, Цепион захватил Толозу, где разграбил местный храм. Говорят — а так оно и было — в храме хранились несметные богатства, какие консул честно отправил в Рим. Но конвой, сопровождавший обоз, был невелик, и по дороге золото захватили какие-то лихие всадники, как решил сенат — варвары, но как поговаривали на Форуме — сам Цепион со своим штабом. Не исключено, что в числе воинов, участвовавших в нападении на конвой, был юный Квинт Серторий. Но, возможно, он заявил о себе чуть позднее.

Нам лишь известно, что Серторий принимал участие в гибельном для римлян сражении, какое дали бездарные полководцы Цепион и Максим. Кимвры одержали победу ещё до начала битвы, потому что Цепион с Максимом рвались делить шкуру неубитого покуда медведя. Опасаясь, что Максим отнимет у него победные лавры, Цепион в одиночку напал на врагов. Битва была суматошной, и счастлив тот из римлян, кто сумел унести ноги. Остатки армии Цепиона рассеялись, после чего варвары напали на второй лагерь и наголову разбили и Максима.

Подобной катастрофы Рим не знал уже более ста лет — с битвы при Каннах. Восемьдесят тысяч солдат, бесчисленные толпы маркитантов, обозных шлюх, работорговцев пали под длинными клинками кельтов. Серторию удалось спастись. Он потерял лошадь, был ранен, но переплыл Рону, не бросив при этом ни щита, ни меча. Серторий был крепок телом.

Рим был посрамлён. Надо было срочно что-то делать, ибо варвары уже готовились перейти через Рону и хлынуть в Римскую Галлию, а потом и в Италию. И теперь уже шли не одни только кимвры, племя далеко не самое великое, хотя и разгромившее наголову сразу две римские армии. Теперь с кимврами шли тевтоны, тигурины, тоугены, и количество их исчислялось не десятками, а сотнями тысяч!

Скрепив сердце, сенаторы воззвали к Гаю Марию, плебею, покончившему с дерзким Югуртой. Марий получил деньги и громадные, почти диктаторские полномочия. Ему позволили брать в армию всех, кого он сочтёт нужным. Привлечённые славой честолюбивого генерала, под его знамёна встали многие из тех, кто уже успели прославить себя и кому это предстояло сделать в самом ближайшем будущем. Серторий был среди них. Наверно, он участвовал во всех победоносных сражениях Мария, но товарищам по оружию запомнился, прежде всего, той дерзкой отвагой, с какой не раз, и не два проникал во вражеский лагерь. Марий лично вручил храброму лазутчику награду за храбрость.

Бесчисленные орды варваров полегли на Секстиевых