Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

который никогда меня не любил. Странное чувство. Ведь он мне не интересен. В общении я предпочитаю интриганов, как ты, дружок, или властолюбцев, подобных Русию. Но этот наивный гигант так чист. А испорченной девчонке всегда хочется отведать чего-нибудь непорочного, чистого, не надкушенного! — Девушка беззаботно улыбнулась и тут же стёрла улыбку. — Так ты обещаешь?

— Да, — сказал Кеельсее. — Это не противоречит моим правилам. Но я не могу тебе дать обещания, что не попытаюсь освободиться от твоего покровительства.

Девушка засмеялась, отчего стала прекрасной, словно весенний цветок.

— И не надо. Я доверяю своим людям. — Тут Леда обнаружила, что блюда, поставленные перед Кеельсее, почти не тронуты. — Отчего ты не ешь?

— И то правда!

Сказав это, Посвящённый стал насыщаться. Леда молча наблюдала за ним, потягивая вино. Наконец Кеельсее откинулся на спинку кресла, всем видом своим изображая известную степень довольства.

— В чём тебе не откажешь, так это в гостеприимстве и хорошем вкусе.

— Это несложно, когда знаешь гостя и его гастрономические пристрастия! — со значением в голосе парировала Леда.

Кеельсее изобразил усмешку и при этом едва заметно куснул нижнюю губу, что не укрылось от Леды.

— Ты что-то хочешь сказать?

После мимолётного колебания Посвящённый кивнул.

— Надеюсь, ты не откажешь мне, своему пленнику в столь ничтожной просьбе?

Леда улыбнулась.

— Ну какой же ты пленник?! Ты — почётный гость!

— Вот как? — Кеельсее ответил улыбкой, столь же искренней и счастливой. Он умел притворяться ничуть не хуже Леды. — В таком случае позволь гостю пройтись по городу. Все-таки это мой город, я сам строил его.

— Почему бы и нет? Надеюсь, ты не задумал какую-нибудь глупость?

— Что ты?! — почти искренне обиделся Кеельсее.

Леда улыбнулась. Оба они играли, играли без особого усердия и безо всякого труда. Играли больше по привычке, чем по надобности. Просто оба привыкли играть, просто оба жили по правилам игры: каждый — своей. В этом было нечто, устраивавшее обоих. Итак, Леда улыбнулась и коснулась тонкими пальцами плеча Посвящённого.

— Вот и хорошо, но на всякий случай я оставлю при тебе своих парней. — Не то, что я тебе не доверяю. — Леда опять улыбнулась, беззаботно и ослепительно, как это умела делать одна лишь она. — Но ты не хуже меня знаешь, что с такими, как ты, как я, нужно держать ухо востро. Думаю, ты уже имел возможность убедиться, что эти ребята прошли хорошую школу и знают, как укротить хищного зверя.

Кеельсее с улыбкой, столь же открытой и счастливой, кивнул.

— Ты, как всегда права, моя королева! Я нуждаюсь в присмотре. Спасибо тебе за заботу!

— Не за что, друг мой! — в тон Кеельсее ответила Леда.

Кеельсее поднялся, его собеседница выразительно посмотрела на стоящих за спиной атланта стражей. Один из них едва заметно кивнул.

— Ступайте! — велела Леда.

Дворец Кеельсее покинул со всё той же, намертво приклеившейся улыбкой. Стражи шагали подле него, руководствуясь канонами, — Кеельсее непроизвольно отметил это, — Внутренней Службы Дворца, какие он разрабатывал лично ещё в бытность существования Атлантиды. Один шагал справа и чуть спереди, нейтрализуя правую руку, но при этом не подозревая, что Кеельсее был левшой, трое позади, с таким расчётом, чтобы пресечь любую попытку бегства. Они были на совесть выучены, эти стражи, они были готовы к любой неожиданности.

Но Кеельсее был готов разочаровать их, он не намеревался бежать. Ему и впрямь просто-напросто захотелось пройтись по городу, в каком он провёл целый век своей долгой жизни. Просто пройтись. Он неторопливо, вразвалку шагал по широченной, выложенной брусчаткой улице.

Прохожих встречалось немного. Эллины и македоняне разбежались, отправившись на юг — к порогам Хапи, или на запад — в Кирену, Карфаген, Элладу и на Сицилию. Египтяне остались, но будучи людьми опасливыми, дома оставлять не рисковали. Потому центральная улица Александрии в сорок стадий длиною, какую Кеельсее помнил оживлённой и многолюдной, сплошь запруженной говорливой толпой, колесницами, носилками, всадниками, сегодня была пустынна. Лишь немногочисленные прохожие спешили по неведомым неотложным делам. Кое-кто из них вдруг признавали в Кеельсее усопшего владыку Кемта, и тогда глаза их испуганно и удивлённо округлялись. Таким Кеельсее улыбался.

Он улыбался и всадникам-варварам — это были юэчжи, расположившимся на бивуак посреди парка — некогда парка. Прежде ухоженный, сейчас парк представлял жалкое зрелище. Ветви многих деревьев были изломаны, кусты зачем-то вырваны из земли, трава взрыта конскими копытами и загажена помётом. Кеельсее улыбался, взирая на эту картину, но глаза его гневно темнели. Он сам закладывал этот парк, и ему было горько видеть, как мохнатые низкорослые кони травят цветочные лужайки. Горько…

Кеельсее отвёл взор и повернул на рынок. Приставленные Ледой стражи держались подле своего подопечного в том же порядке: один — чуть спереди и справа, трое — позади.

Рынок, обыкновенно полный народу, сегодня был почти пуст. Лишь несколько самых отчаянных торговцев рискнули выставить на продажу товары и примерно столько же сумасшедших покупателей решились прийти сюда, чтобы эти товары купить. Два десятка невзрачных серых людей по одну сторону прилавков и чуть более — по другую. Фрукты, финики, мука, зелень, забитая и освежёванная свинья…

При появлении Кеельсее и его спутников торговля затихла. Продавцы и покупатели с опаской поглядывали на вооружённых людей, сопровождавших…

Нет!

Люди попятились. Кеельсее засмеялся, подтверждая, что это и впрямь он — Птолемей Эвергет, чьё набальзамированное тело вот уже больше десятка лет покоится в мраморном саркофаге. Улыбка эта подействовала на зрителей разно: некоторые, самые боязливые, поспешили ретироваться, прочие сгрудились толпой, ожидая, что будет дальше.

Глаза Кеельсее цепко ощупали эту самую толпу и наткнулись на некоего человечка. Он был невысок, а невзрачные серые одежды делали его совершенно неразличимым среди прочих таких же серых людей. Человечек внимательно смотрел на Посвящённого, а потом едва приметно кивнул. Кеельсее ответил глазами. Тогда человечек сделал шаг вперёд, неловко оступился и упал; из развязанного кошеля его покатились по мостовой блестящие монетки. Жалобно причитая, человечек стал собирать их. Когда он нагнулся за драхмой, откатившейся к самым ногам Кеельсее, тот произнёс одно-единственное слово. Шепнул, так тихо, что никто не расслышал его. Никто, кроме невзрачного человечка.

Но тот не подал виду, что расслышал. Он подобрал последнюю монетку и растворился в толпе, такой же серой и безликой, как и он сам. Кеельсее же улыбнулся и продолжил свой путь. Стражи ничего не заметили. Ничего…

Кеельсее шёл и улыбался. Леда предполагала, что он может предпринять ответный ход, но наверняка не подозревала, что это случится так скоро. Она не подозревала, что это уже случилось, что слово уже брошено на ветер. Одно-единственное слово,