Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Именно в этом смысле не повезло Боспору, царству, по значимости и силе своей далеко не последнему, с историей, полной событий и ярких характеров. Но по воле судьбы оказался Боспор на периферии культурного мира, и внимание великих историков, всяких там фукидидов и диодоров, не привлекал. Хотя, право внимания оного вполне заслуживал…

Эллины двойственно относились к Эвксинскому Понту. С одной стороны, это море, капризное и непредсказуемое, изобилующее коварными течениями и дикостью проживавших вдоль берегов народов, греков пугало, почему и было поначалу наречено Негостеприимным; с другой влекло, ибо богатства здешних земель были велики, а черпать их было особенно некому — оттого рано или поздно Чёрное море было обречено превратиться в Гостеприимное, «самое замечательное, — по словам Геродота, — из всех морей»[7K8].

Как говорят, впервые эллины посетили Эвксинский Понт в поисках Золотого руна. На деле всё было куда прозаичней. Быть может, горстка отважных авантюристов и впрямь сплавала на восток в поисках вожделенного бессмертия, но массовые путешествия в эти края имели причину вполне прагматичную. Чёрное море изобиловало рыбой куда не в пример Средиземному, особенно пеламидой, греками весьма ценимой и употреблявшейся в качестве повседневной еды всеми слоями общества — от нищего оборванца до эвпатрида. Именно тунец завлёк эллинов за Симплегады, а уж потом они обнаружили в этих краях массу иных достоинств: от драгоценных металлов до изобильных земель, щедро дарящих пшеницей и виноградом.

Поначалу греки осели на южном побережье Эвксинского Понта, затем потихоньку расползлись и по северному. До благословенного Крыма они добрались в первые олимпиады. Местные варвары ужасали своей дикостью, особенно тавры, приносившие иноземцев в жертву божественной Деве. Но греческие мечи оказались прочнее примитивного оружия варваров. Тавры отступили в горы, а пришельцы накрепко оседлали побережье, постепенно налаживая с аборигенами отношения, выгодные для обеих сторон.

Спустя годы и десятилетия среди прочих колоний начал выделяться могущественный Пантикапей, завладевший путями в малосолёное озеро, смыкавшееся с Понтом — в Меотиду.

Меотида изобиловала рыбой ещё поболее Понта. К тому же здесь ловился осётр, быстро распробованный греческими гурманами. И степи здесь были на редкость плодородны: перепаханные, они давали урожай, лишь толикой уступавший тому, что собирали в Египте. На осётрах и хлебе Пантикапей — изобильный рыбой[7K9] — и поднялся, начав прихватывать соседние земли: как у варваров, так и у собратьев-эллинов.

Особенно возросла мощь Пантикапея при тиранах, что превратили город в мощнейшую в Черноморье державу — Боспорское царство. Сатир округлил владения предков, перешагнув через Пантикапейский пролив — в земли синдов. Левкон присоединил богатую Феодосию и подчинил синдов и соседние племена. В те времена Боспор был столь богат, что ежегодно вывозил триста тысяч медимнов хлеба — и большую часть в Афины, недаром благодарные потомки Фемистокла и Перикла во времена отъявленного демократа Демосфена воздвигли на агоре статуи боспорских тиранов. Парадокс, творцам его парадоксом не представлявшийся! Когда речь заходит о хлебе насущном — тут не до идейных тонкостей!

Но славные времена прошли, ибо тирания достойна именно тем, что подновляет себя время от времени свежей, буйною кровью. На Боспоре тирания выродилась в царствование, ленивое и мягкотелое. На смену властным правителям пришли ничтожные цари, не пользовавшиеся ни любовью, ни авторитетом.

Да и времена изменились. Афины, прежний покровитель Боспора, мало что значили в новом мире. Земли, нещадно используемые, истощились. Хлеб приходилось ввозить, меняя его на рыбу и рабов. Но и с рабами дела обстояли хуже и хуже. Окрестные племена ополчились против жадных до золота греков. На западе все большую силу набирали скифы, год из года ходившие набегами чрез пограничные валы; на востоке — меоты и рыжеволосые будины, из-за спин которых все громче доносился воинственный клич сарматов, дикарей, числом и лютостью своей превосходивших самих скифов. Да, неспокойные настали времена!

В Боспоре в те самые времена владычествовал царь с именем странным, совсем не царственным — Гигиен, — как, впрочем, и характером. Большой власти царь не имел, без особого успеха лавируя между людьми, облечёнными родовитостью и влиянием: высокомерными аристократами, богатыми купцами и варварскими вождями. Аристократы поддерживали царя авторитетом, купцы — мошной, а вожди — военною силою. Посредством всего этого можно было с грехом пополам управлять государством, являясь на празднествах народу в пурпурном плаще, порядком истрёпанном, да в златом венце, предательски поблёскивавшим через потёртости белесоватым серебром.

Не имея большой власти, Гигиен не имел и больших забот. Государственные дела вершил эпистат, за тощую казну отвечал тезаурофилакс, войском ведал стратег. Именно он, Эхистрат и ворвался в тот день в царский покой, где Гигиен предавался приятной неге, переваривая добрый шмат осетрины, заеденных горстью маслин.

— Скифы! — с ходу бросил стратег. — Очень много скифов.

Гигиен лениво приоткрыл правый глаз.

— И что же? — Спросил нехотя, чтобы спросить. — Скифы были всегда и всегда будут. Такой уж надоедливый народ, эти скифы! Пронесёт!

— Они взяли Феодосию и преодолели Дальний вал!

Дрёму как ветром сдуло.

— Как?! Как, Феодосию?! — Ошарашенный этим известием, царь даже не обратил внимания на то, что хитон сбился, некрасиво приоткрывая кривоватые, поросшие густым волосом ноги. — Как скифы, эти глупые кочевники, могут захватить город?!

Эхистрат пожал плечами.

— Мне донесли!

— Это ошибка. Наверняка, это ошибка… — пробормотал Гигиен. — Непременно пошли людей разузнать. Впрочем, я сам выеду к озёрам. Сам…

Пока седлали коня, царь с помощью слуги облачился в подходящий случаю наряд, натянув панцирь, поножи и увенчав голову старинной работы шлемом. Стратег едва сдерживал усмешку, косясь на своего нелепо воинственного повелителя. В дорогу отправились с малой свитой — большой у Гигиена попросту не было. От города проследовали на север, в сторону Зенонова Херсонеса, потом обогнули залив и неспешной трусцой поскакали мимо пригородных усадеб, среди полей и виноградников. У Среднего вала очутились ближе к вечеру. Солнце красиво садилось в море, наполовину рассечённое дальним мысом, из плавней, окружавших крохотную речушку, крякала обеспокоенная шумом утка. Мир и покой.

Гигиен сошёл с коня, зачерпнул воды и омыл разгорячённое лицо.

— Где же твои скифы?! — ядовито поинтересовался у Эхистрата.

Стратег ответил привычным движением — пожал плечами.

— Пока не видно. Но они…

Такое бывает только в дурной пьеске, но порой приключается и в жизни. Эхистрат не докончил фразы, как из-за ближайшего холма на полном скаку вылетели всадники. Немного — четыре или пять. Следом, отстав не более, чем на полстадии появилась ещё одна маленькая группа. Что там происходило, из-за пыли понять было невозможно, но когда первые всадники приблизились, стало ясно, что их всего двое. Через мгновение