Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

я знаю, как помочь ему сделать это. Леда, она имеет большую силу. Это она умертвила Ария, никто не может равняться с ней могуществом. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Она совершенна, она не имеет слабостей. Разве что одну.

— Какую? — спросил Омту.

— Любовь, — со вздохом, почти по-человечески завистливым, ответил Оракул. — Она влюблена, и это делает её слабой. Но я не думаю, что эта слабость сильнее её силы. В решающий момент Леда сумеет отказаться от неё и победит!

Кристалл запульсировал бликующим светом, словно ликуя по поводу грядущей победы той, что предпочитала не именовать себя Ледой.

— Последний из названных тобой — Русий. Он очень силён, но он далеко. Я не знаю даже, как определить это самое далеко. Это выше моего восприятия.

— А хозяин?

— Он тоже далеко, ему трудно вернуться. Он сейчас в плену. Существо, силой не уступающее ему, хитростью подчинило себе его волю. Но он вырвется. Он вырвется, но для этого нужно знать сокровенное слово, слово, разрывающее путы.

— Что ещё за слово?

— Слово к освобождению. Я не знаю его. Его знает маленький мальчик. Он отмечен печатью силы, что питает Оракул. Его зовут Карнеад, он — сын купца Эпикома, проживающего в Кирене. Найди его. Первое слово, услышанное тобой из его уст, и будет искомым словом.

Омту понимающе усмехнулся. Небольшой, по-детски безвольный рот его прорезали у уголков суровые злые морщинки.

— Я узнаю слово, и хозяин, могучий Сет обретёт свободу…

— Нет, — откликнулся Оракул. Свободу обретёт его враг Командор.

— Так зачем же тогда мне это слово?! — рассвирепел юный Омту.

— Свобода Посвящённого по имени Командор есть условие освобождения нашего господина. Существо, пленившее его, установило, что Сет обретёт свободу не ранее своего врага и что вернуться в этот мир они смогут только вдвоём.

— Но почему?

— Это есть ответ на последний вопрос, какой задал перед уходом в иной мир твой учитель Омту. Это разгадка ненависти рождённых планетой Зрентша. В их племени так повелось, что сын ненавидит отца и желает его гибели. Существо, завладевшее силою Великого бога, установило, что Сет может обрести свободу лишь вместе с тем, кто его ненавидит и кого ненавидит сам. Ты получил ответ. А теперь положи руку. Не бойся! Не бойся! — со смешком прибавил Оракул, почувствовав колебания Омту. — Я уже сыт сегодня. Положи руку, и ты узнаешь всё то, что было ведомо твоему предшественнику.

Юный жрец с мгновение поколебался, но затем решительно прикоснулся к кристаллу. В тот же миг Голос исчез, а перед внутренним взором жреца вдруг поплыли яркие картины — свидетельства далёкого былого. Он видел звезды, громадные и пылающие. Он видел планету, расцветающую плазмой пожаров. Он видел странный металлический дом, висящий в черноте меж цукатами звёзд. Он видел великое государство и его создателей — прекрасных, с золотистыми глазами. Он видел женщину с глазами морского света и с ужасом познал её имя — Леда; это она погубила великое государство. Он видел троих в одинаково чёрных масках; одного из них уже не было. Он с восторгом узрел своего господина, прекрасного, словно огненный лёд. И был багровый смерч, столь ужасающий, что Омту зажмурил глаза. А потом были странные миры, населённые магами, могучими воинами и людьми, утратившими путь к истине. И ущелье… Омту увидел его так ясно, словно сам стоял в ряду бронзовобронных воинов, со смехом встречавших смерть. А затем видения исчезли, и Голос с противным хихиканьем полюбопытствовал:

— Ну как, интересно?

Жрец медленно распахнул глаза. Теперь он знал так много, как никто из живущих на Земле людей. И не знал ещё большего, отчего незнание его только умножилось, а в груди образовалась великая ужасающая пустота, присущая тому, кто осознал бездну незнания.

— Да, — холодно сказал Омту триста шестьдесят девятый по счёту.

Затем он повернулся, намереваясь уйти, но тут вспомнил.

— Постой! — воскликнул жрец. — Я забыл узнать у тебя последнее, что хотел знать Омту, мой учитель. В чём заключена тайна смерти?

Голос Оракула звучал устало.

— А нет её, никакой тайны. Нет ни смерти, ни жизни. Все лишь пустая иллюзия.

— Ты лжёшь! — возразил Омту, знавший достаточно, чтобы воскликнуть: «ты лжёшь».

— Не думаю, — столь же устало ответил Оракул. — Впрочем, если и так, я не знаю этой тайны. Прежний Омту знает её, и наступит день, и ты изведаешь её тоже.

Омту кивнул. Вынув из паза в стене факел, принесённый сюда прежним Омту триста шестьдесят восьмым по счёту, жрец направился прочь.

Вскоре он стоял на песке у входа в храм. На земле была глубокая ночь…

Он мечтал вернуться домой…

Жизнь и смерть Квинта Сертория, изгнанника и партизана[7K10]

(Запад)

Он горячо любил свою родину и страстно желал вернуться назад. Даже при неудачах он оставался героем и ни в каком отношении не унижался перед неприятелями, после же своих побед посылал сказать Метеллу и Помпею о своей готовности сложить оружие и жить частным лицом, если ему позволят вернуться; он предпочитал быть самым незаметным гражданином в Риме, чем, будучи изгнанником из родной страны, носить звание «повелителя» над другими народами.

Плутарх. Серторий

За окном была тишина. За окном царила тёплая ночь. Ночь и тишина, тишина и ночь. И сладостно щемило сердце от этой ночной тишины.

В триклинии было душно и шумно. По стенам метались яркие всполохи от расставленных на столе свечей. Тенями скользили слуги, вносившие новые яства и кувшины с вином. Пирующие вели себя до неприличия буйно даже для дружеской попойки. Они хохотали столь громко, что Серторий болезненно морщился, они отпускали шутки, непристойные даже в кругу солдат, они стучали чашами столь звонко, что две или три уже были разбиты и заменены новыми.

— Ты что скучен, друг Серторий! — Сальные пальцы Антония бесцеремонно лапали белоснежную тунику.

— Да так, — ответил он лишь для того, чтобы ответить.

— Гони её, печаль! Гони прочь! Ведь мы победили! И победим ещё и ещё!

— Точно! — орал в ответ Перпенна и тянулся через весь картибул к Серторию чашей, плеща розоватым вином. — И победим ещё. Скоро мы разобьём Помпея, а потом покончил и со старым Метеллом! И тогда наши полки двинулся на Рим. Окрасим мостовые кровушкой оптиматов!

— Окрасим! — подхватил Маллий! Серторий перехватил его взгляд и вдруг понял, что это — взгляд трезвого человека. Лицо Маллия было отмечено печатью пьяного безумства, но глаза были холодны и настороженны. В них не было и следа того сумасшедшего огня, что возжигает Бахус.

Словно прочтя мысли Сертория, Маллий