Бесконечность - Марцин Подлевский

соединило с Аппаратом и сформировало в нестабильную, дрожащую смесь голограмм, программ и призрачной структуры. Оно казалось нематериальным, по крайней мере до тех пор, пока Легион не протянул руку и не схватил Дигит за голову.

Лицо Зои Марк исказилось в неестественной гримасе, белки глаз закатились. Это длилось всего мгновение, после чего пустой машинный суррогат был отброшен. На долю секунды на лице Легиона мелькнуло лицо обезумевшей, кричащей Дигит — сразу же скрытое миллионами других машинных лиц.

— Переговоры — это самое разумное… — начал Евклид, но его голос внезапно замер и затих, превратившись в программное хрипение.

Все Тройки и Двойки застыли на своих местах, некоторые падали, когда их машинный вестибулярный аппарат переставал работать. По огромному призматоиду прошел холод, и когда к геометрии приблизился грим, превращение ускорилось.

Легион какое-то время стоял в spectrum. Его фигура слегка покачивалась, будто безумный призрак Бледного Короля был готов развалиться на куски. Но как только трансформация корабля завершилась, бывшее Единство снова открыло микроглубину и вернулось на свой корабль. Власть Легиона усилилась еще одним призрачным бойцом, но компьютерная лихорадка, которая гнала Вестника, только усилилась. Конвой подождал немного, быстро просканировав пространство, и наконец, получив данные о новой призрачной геометрии, открыл Глубину.

***

Проклятый приземлился на Терре сразу после захвата очередных призрачных подкреплений из близлежащего мощного Выгорания диаметром в пятнадцать световых лет.

В принципе, его здесь не должно было быть. Терра была обозначена как Верховенство Легиона — последнего, третьего Вестника Бледного Короля. Она уже не принадлежала людям, и это было так на протяжении веков; но Проклятый, ответственный за их уничтожение, чувствовал, как что-то тянет его к месту зарождения человеческой цивилизации. Он не мог понять это желание — да и вообще был уже далек от какого-либо анализа. Поэтому он метался, как призрачная тень, пока наконец неопределенная тоска — его наказание, награда и проклятие — не заставила его покинуть собственный корабль и пройти через сферу микроглубины.

На покинутый бывшим Единством машинный город опускался вечер. Открытая сфера на мгновение вспыхнула гнилым синим светом и погасла, когда Вестник встал на металлический пол Святилища. Он оказался недалеко от большой дыры, которую оставил после себя улетающий Стигмат — часовня Единства — но не был заинтересован в осмотре обширного кратера. Вместо этого он двинулся вперед, увлекая за собой Белый Шум и полосу полуоткрытой Глубины.

За долгую историю человечества никогда не было подобного города. Конечно, во времена расцвета Старой Империи существовали огромные мегаполисы, а сам Эдем называли Планетой Чудес из-за его раскидистых полумашинных дворцов и усадеб. После падения человечества подобного уровня пыталась достичь Лазурь, но планета, более чем в двадцать раз превосходящая Терру размерами, так и не была полностью покрыта металлическим покровом. Терра в какой-то момент достигла этой стадии, став планетарным городом, но многочисленные войны, которые произошли на ней еще до создания Галактической Империи, сделали ее измученным, постапокалиптическим миром — предвестником будущего Выгорания.

Только имперские времена позволили ей полностью вернуть свою былое величие и достойное место во Вселенной. Люди со всего Млечного Пути мечтали хотя бы раз совершить паломничество в свою колыбель, посетить ее знаменитые музеи и прогуляться по восстановленным и сохранившимся улицам древних городов. Терра засияла, погаснув только во время Машинной войны, когда Единство нанесло ей последний удар и отделило ее от остальной Галактики стеной Выгорания.

Родная планета людей долго ждала своего исцеления. Согласно плану Единства, к этому привели Машины. Терра стала их миром, Планетой Машин, но ее воссоздание оказалось мертвым и искусственным. Сохранившиеся руины и восстановленная экосистема стали ничем иным, как настоящим музеем, замороженным навечно. И все это в медленно угасающем свете умирающего Солнца.

Неудивительно, что Проклятый чувствовал, что последний удар должен быть нанесен им.

Он по-прежнему выглядел так же — квинтэссенцией непостижимого страдания. Он никогда не хотел оказаться в такой роли, но Бледность не интересовали его желания. Его гордость была раздавлена, воля разорвана на куски. Мощный — и мертвый — он шел вперед, как отрицание самого себя, как олицетворение презрения.

Он шел по мертвому Городу Машин. Проходил мимо погасших энергетических колонн и машинных трупов, из которых Единство высосало каждый эрг энергии. Бродил по тихим площадям и смотрел на живой пейзаж за пределами Святилища — на спокойные, неподвижные деревья и вершины далеких гор, на статичные реки и воссозданных, оживленных животных, лениво прогуливающихся по ровным лугам. Искусственная точность Единства не отталкивала его.

Когда-то, когда он был еще Безымянным, Напастью, Антенатом и Единственным, эта машиноподобная точность могла его тронуть. Теперь она не имела для него большого значения. Сначала он отбросил генотип Пин Вайз, чтобы создать психофизию — этот эволюционный вирус, основанный на генах Прогнозистки — в надежде на ее возвращение. Потом он отбросил человечность, разрываемый способностями, унаследованными от Яра и Эда, подстегиваемыми амбициями Лектора Сета Тролта. Затем он ушел, чтобы возродиться в несовершенном, механическом теле. Но только сейчас — в своей новой, искаженной структуре — он понял, что такое настоящая пустота и опустошенность сердца. Он должен был уничтожить то, что любил, и это желание сделало его настоящим Проклятым.

Святилище тянулось на многие километры, как отпечаток на планете, но у Вестника Бледного Короля не было желания проходить через весь город. Он открыл очередные шары микроглубины, чтобы оказаться в пустых, восстановленных городах, названия которых мало о чем ему говорили: полный руин Рим, освещенный Париж или легендарная Венеция были лишь остановками в его путешествии. Он бродил по этим местам, как призрак, оставляя после себя Белый Шум и исчезающее призрачное видение Глубины. Он шел без спешки, бродя по мощеным или автоматизированным улицам, заглядывая в выстроенные в линию здания и останавливаясь в заброшенных парках.

Это продолжалось много часов.

В какой-то момент, гуляя по вершинам забытых гор, Вестник остановился. Что-то в нем погасло — возможно, последний остаток того, кем он был когда-то. Это не было внезапным разрывом с прежней природой, а скорее остановкой умирающего механизма. Возможно, в нем угасло эхо давних слов, произнесенных другим Вестником — Бледной Княжной. Когда он связался с ней в рамках необходимого стратегического контакта, она упомянула, что люди не имеют значения. Она использовала другое выражение, но убежденность в их ничтожности заставила его на мгновение почувствовать, как с него спадает груз. Он больше не ненавидел их, хотя в самом начале его ненависть затмила прежнее желание получить их поддержку. Он уничтожал их с бесстрастием дезинсектора, но после слов Бледной Княжны его презрение