Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

И, наконец, вся Земля становится огромной игровой и учебной площадкой в повести Валерия Генкина и Александра Кацуры «Лекарство для Люс».

Правда, большинство идей носит скорее количественный, чем качественный характер. Еще больше учебных пособий, интересных экскурсий, мастерских, обучающих фильмов и прочее. Но таково общее свойство фантазии.

А вот когда дело доходит до воспитания, фантасты становятся в позу и сурово бубнят: «В интернат, в интернат — там педагоги разберутся».

Я не буду сейчас подробно описывать роскошество интернатов «Туманности Андромеды» или Мира Полудня. Нарезка из цитат не передаст всей прелести (от слова «прельщать») оригинала. Симптоматично другое. Система интернатского воспитания одна и та же — что в этих в высшей степени талантливых книгах, что в добротном «Мы из Солнечной системы» Гуревича, что в сереньком «За перевалом» Савченко. Меняются только технические детали.

В романе Гуревича поражает эпизод, когда главного героя впервые приводят в школу-интернат. Трехлетний мальчик видит комнату, полную прекрасных игрушек и добрых воспитательниц, он хочет поиграть с корабликами, как вдруг выясняется, что сейчас мама уйдет от него навсегда. Мальчик плачет, но воспитательницы быстро его успокаивают. Поразительным мне кажется то, что малыша никто не предупредил, не подготовил к такой решительной перемене в его судьбе. Его просто перевезли, как мебель с квартиры на квартиру.

Но интересно, что гением и возмутителем спокойствия в мире Гуревича становится человек, воспитанный нестандартно (он рос в индийском заповеднике и с малых лет охотился на слонов).

Даже Даниил Андреев, находившийся в глубокой оппозиции к советскому строю, ратует за «колледжи-интернаты» — правда, для детей старше двенадцати лет. То есть интернатское воспитание уже накладывается на воспитание семейное. Но почему обязательно интернат? Почему не просто колледж? Даниил Андреев вежливо поясняет:

«Цель, ради которой детям стоит большую часть времени проводить в стенах колледжа, заключается, конечно, не в отрыве их от жизни или от семьи, а совсем в другом. Такой уклад обеспечивает наиболее целесообразное использование времени, позволяет более многосторонне воздействовать на ученика и способствует развитию чувства коллектива».

Спасибо за заботу, но ведь в условиях Утопии нетрудно будет разместить школы в каждом микрорайоне или обеспечить школьникам проезд от дома до школы и обратно, пусть даже и на большие расстояния. Может быть, автора захватила мысль о «наиболее многостороннем воздействии на ученика»? Поистине, язык наш — враг наш. Выражая несколькими строчками выше восхищение творческими способностями ребенка, автор тем не менее воспринимает его не как самостоятельного творца, а как глину под руками педагога.

Пожалуй, лишь Сергей Другаль (значимая фамилия!) в цикле рассказов «Тигр проводит вас до гаража» не только оставляет детей в семье, не только дает им право самим выбирать воспитателей и учителей, но допускает на свои страницы совсем уж крамольные сентенции вроде такой:

«Да и непонятно, чего мы, собственно, хотим от своих воспитанников. Чтобы они стали людьми? Но каждый из них уже человек без наших усилий».

Или такой:

«И все-таки это были обычные дети, нормальные во всех отношениях. Просто взрослый мир еще не успевал за их развитием, как и прежние поколения не успевали за своими детьми».

Или вот такой:

«По статусу и по совести воспитатель становился полноправным членом семьи воспитанника». (Именно так, а не наоборот!!!)

Сравните эти идеи с идеями великого педагога Януша Корчака:

«Спрашиваю: почему ребенок хочет, когда пьет, сам держать стакан, чтобы мать даже не притрагивалась; почему, когда уже и не хочется есть, ест, если позволили самому черпать ложкой? Почему с такой самозабвенной радостью гасит спичку, волочит комнатные туфли отца, несет скамеечку бабушке? Подражание? Нет, нечто значительно большее и ценнейшее.

— Я сам! — восклицает ребенок тысячи раз жестом, взглядом, смехом, мольбой, гневом, слезами.

Какую пищу дадите вы его воле, когда ему исполнится три года; пять лет, десять?»

«Я полагаю, корни многих неприятных сюрпризов в том, что одному дают десять высеченных на камне заповедей, когда он хочет сам выжечь их жаром своего сердца в своей груди, а другого неволят искать истины, которые он хочет получать готовыми. Этого можно не увидеть, если подходить к ребенку с «Я из тебя сделаю человека», а не с пытливым: «Каким ты можешь быть, человек?»

«Мать может знать, что врожденное, а что с трудом выработанное, и обязана помнить, что все, что достигнуто дрессировкой, нажимом, насилием, непрочно, неверно, ненадежно. И если податливый, «хороший» ребенок делается вдруг непослушным и строптивым, не надо сердиться на то, что ребенок есть то, что он есть» (Кормак Я. Как любить ребенка. — М. : Издательство политической литературы, 1990 год).

Перед нами совсем иной педагогический подход: учитель не «лепит» из ребенка человека, не вытягивает его на уровень взрослого, а лишь старается не отстать от ребенка и остаться на шаг сзади, чтобы помочь ребенку подняться, если он упадет

Однако рассказы Другаля подчеркнуто несерьезны, ироничны, порой даже отдают буффонадой. К чему бы это?

Не стоит, однако, забывать, что воспитанники интернатов Утопии в большинстве своем имеют любящих отца и маму, которые ждут не дождутся каникул, чтобы понянчить свое чадо. Стоит ли говорить о душевных травмах, вызванных разлукой?

Кажется, что проблема высосана из пальца — ничто не мешает родителям и детям воссоединиться после окончания обучения. Однако такое, пусть даже временное, разделение накладывает свой отпечаток на отношения, и фантасты прекрасно это осознают.

«Я выполнила долг женщины с нормальной наследственностью — два ребенка? не меньше», — говорит психолог Эвда Наль в той же «Туманности Андромеды» Ефремова. То есть она воспринимает своих (без сомнения, любимых) детей как своеобразный налог в пользу государства, а не как естественное продолжение своего существования на земле. Рыжекудрый астронавигатор Низа Крит и ее возлюбленный, вероятно, освобождены от этого налога в силу специфики своей работы, и они, ни секунды об этом не сожалея (даже, кажется, и не вспоминая), уходят к звездам{2}. Обитатели Утопии не знают бессмертия «в крови своих потомков», память о них растворяется в общей памяти человечества{3}.

Долгое время я полагала, что идея «обобществления» детей — необходимый и традиционный элемент каждой утопии. Что человеческое воображение неспособно создать идеальный макросоциум, не разрушив перед этим микросоциум — традиционную семью. Однако достаточно перечитать первоисточники, чтобы убедиться в моей неправоте. Во всех классических утопиях Возрождения дети остаются с родителями до совершеннолетия. У Томаса Мора «родители дают наставления своим детям», в «Городе Солнца» дети обучаются совместно под руководством наставниц и наставников,