С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Никулин и Шуйдин – на арене. Пробираемся к своим местам. Никулин нас замечает и на весь цирк:

– О! Миша пришёл! Здравствуй, Миша! Спасибо, не к самому концу!

И весь цирк – на нас с Сашкой! Смех, аплодисменты. Публика решила, что это такая заготовленная шутка.

После представления идём к нему в гримёрку. Шуйдин тоже там. Оба в гриме. И ещё Татьяна Николаевна была, жена Никулина.

Юрий Владимирович говорит:

– Может, какие мысли придут насчёт номера для нас с Мишей? Чего-то нам новенького хочется.

– Разумеется, – бормочу. – Разумеется, непременно, подумаю, спасибо, постараюсь, попробую, попытаюсь…

И конечно, попытался.

И конечно, ничего не придумал. Изобретать для цирковых – нужен совсем особый талант.

Но и не попытаться было бы нелепо.

Ведь кто предложил!

Воистину – единственный.

Обожаемый.

Любимейший.

Всенародный дядя Юра.

Упоительный Балбес.

Но при этом – «Бриллиантовая рука».

Но при этом – «Андрей Рублёв».

Но при этом – «Ко мне, Мухтар!».

Но при этом – «Двадцать дней без войны».

А при этом – «Белый попугай», ну тот, что в телевизоре.

А главное – он излучал подкупающую иллюзию, что он – ну прямо как мы.

Буквально можно подойти и похлопать по плечу.

И мы неизменно покупались. Мнили, что мы – ну прямо как он.

Только он на арене, а мы за барьером.

А так – ну просто один из нас. И, зарядившись его весёлым электричеством, мы уходили. И приходили снова. И он снова был на арене.

Такой народный, такой природный.

Казалось – вечный.

И вдруг взял – и шагнул за горизонт.

Оставив нас в недоумении – неужели он это всерьёз?

Неужели совсем, насовсем, навсегда?

Да нет же. Просто теперь он на другой арене,

где представление никогда не кончается.

Где-то там, в вышине, в окружении смеющихся звёзд лучится обманчивой своей простотой

наш недосягаемо близкий

дядя Юра…

1997

Александр Володин

Меня к нему Вера Карпова привела, актриса Ленинградского театра комедии, с которой мы дружили.

Где-то в конце 70-х.

Она его боготворила. Восклицала: «Володин!» – и закатывала глаза.

– Как он нас, женщин, знает! Боже, как он нас знает! Мы сами себя так не знаем!

Совсем оказался не похож на моё о нём представление.

В какой-то кофте. Волосы встрёпаны. Взгляд чуточку отрешённый. Меня настолько впечатлил сам факт встречи с ним, что содержание разговора помню смутно. Он в основном с Верой общался. Что-то они театральное обсуждали, каких-то знакомых вспоминали. И вдруг он мне:

– Миша, а вы много пишете?

Я растерялся.

– Не очень, – говорю. – Да не очень-то и получается.

И на себя разозлился – уж больно кокетливо прозвучало.

Он понимающе:

– Вот и я не очень. И у меня не получается.

Я подумал – как удачно. Могу теперь всем рассказывать, что мы с Володиным не очень-то много пишем и у нас с Володиным не очень-то получается.

Однажды, будучи малость выпимши, я стал что-то записывать. Написамши, уснул. Проснумши и перечитамши, удивился, до чего складно вышло. Подумал, не взять ли этот метод работы за постоянный.

Много позже наткнулся на «Записки нетрезвого человека» Александра Моисеевича Володина:

«Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все посходивши с ума. Проба пера».

«Рыба теперь гниёт не только с головы, но и с хвоста».

Восхитился Володиным – настолько раньше изобрести метод!

Жванецкий как-то обмолвился, что Володин сильно на него повлиял. Я тогда не понял, о чём он. Позже прочитал володинское:

«Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Ho обязательно торжествует.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно».

И Мишу понял.

Сегодня, когда легендой искусства назначается каждый, кому за тридцать, трудно представить прижизненную легендарность драматурга Александра Володина.

Она была негромкой – но всеми слышимой. Его имя было символом высшего художественного достоинства – и человеческого тоже.

«Пять вечеров», «С любимыми не расставайтесь», «Дульсинея Тобосская», «Старшая сестра», «Осенний марафон»…

И стихи его удивительные. Без конца цитировали его знаменитое: «Стыдно быть несчастливым».

Несчастливым – стыдно, а счастливым – трудно. Знали его биографию: детство без матери, война, оставившая осколок под сердцем и медаль «За отвагу», которую он умудрился потерять…

Во второй раз пересеклись в Москве.

Не помню уже повода, по которому оказался дома у Гердта. (Кстати, приведённый выше стих Гердту и посвящён.)

Среди гостей Володин был. Не сразу узнав меня, вежливо сказал:

– Миша, это вы! Очень рад вас видеть.

– Я тоже, – говорю, – очень рад, Александр Моисеевич.

– Много пишете?

То ли забыл, что когда-то уже спрашивал, то ли, наоборот, нарочно повторил.

– Не очень, – повторил и я прежний ответ. И снова выпендрился: – Много писать – необязательно.

Он глянул с внезапным интересом.

– Необязательно? Как вы это хорошо сказали! Необязательно…

До сих пор не знаю, что такого хорошего я сказал. Возможно, моё «необязательно» ненароком попало на что-то важное для него.

Последняя – и ярчайшая – встреча состоялась под Ленинградом, в Доме творчества кинематографистов, где я вымучивал сценарий по собственному рассказу.

Иду из столовой к себе. Кто-то на бегу:

– Володин приехал!

Спускаюсь в вестибюль – и правда.

– Здрасьте, – говорю, – Александр Моисеевич!

Оборачивается. Вижу, опять не узнаёт, силится припомнить. И вдруг, вспомнив:

– Боже мой! Вы здесь! Как хорошо! Вы меня спасли! Я так благодарен!

И озаряется радостью.

Я в ступоре. Судорожно соображаю, каким образом я его спас и за что он так благодарен.

– Огромное спасибо! – продолжает он. – Телевизор прекрасно работает!

Думаю, вид у меня был достаточно идиотский. Он смолкает, снова всматривается. Потом горестно:

– Миша! Это вы! Какой ужас. Я решил, это мастер, который мне телевизор починил.

И начинает каяться.

Я говорю:

– Ну что вы, Александр Моисеевич! Ничего страшного. Кто с бородой, все похожи.

– Вот-вот! – подхватывает он. – Все бородатые похожи, я замечал. Но знаете, у него бороды не было.

По сей день не понял, всерьёз это он тогда или чуток наигрывал.

Вот, собственно. Теперь остаётся только решить, довольно ли вышесказанного, чтобы начать работу над трёхтомником «Мои встречи с Володиным». Или подождать – вдруг ещё что-нибудь вспомнится?

Вспомнить бы хорошо.

Володин всё-таки.

2024

Константин Райкин

К 75-летию

Решил поздравить Константина Аркадьевича Райкина с 75-летием.

Начал писать: «Сегодня у всех нас довольно трудное положение. И не только потому, что все вынуждены говорить, повторяя друг друга, –