Паутина - Беки Сейтаков

больной было бы значительно лучше… Но и сейчас особой опасности нет. Однако возраст больной… И потом я не смог определить, чем она отравилась. Это по части профессора Чарыева, поэтому я и хочу, чтобы он прилетел.

— Я в аэропорт, отец! — сказал Шагельдыев. — Позвоню оттуда и дождусь профессора.

Через минуту за окном заурчал и взвыл автомобильный мотор.

— Можно к ней? — спросил Рахман-ага.

— Не надо беспокоить. — Врач посмотрел на часы. — Она уснула. В ее положении это самое лучшее. Сердце у нее сильное, поправится.

— Она крепкая женщина, — вздохнул Рахман-ага. — За всю жизнь ни разу не клала голову на подушку в неположенное время. Да, видно, пришел ее срок…

— Ну-ну! — ободряюще сказал врач. — Еще двадцать лет жить будет.

— Спасибо, доктор. Вы добрый человек…

— Не думайте, что я вас утешаю из чувства профессионального долга, я совершенно убежден в том, что говорю!

— Дай-то бог… Присаживайтесь… Извините, я за этой болезнью совсем обычаи гостеприимства забыл.

— Какие там обычаи!..

— Нет-нет, садитесь! Если мы ей пока не нужны, давайте попьем чаю.

* * *

Утро было ясное. Такое же, как и настроение у всех в доме Рахмана-ага. Черноусый, громкоголосый профессор Чарыев еще раз осмотрел крепко спящую Бибиджан и заявил, что через неделю ее можно будет сватать за молодого джигита.

— Я за него не сойду? — спросил Рахман-ага.

Чарыев прищурился, осмотрел его со всех сторон и сказал, что, пожалуй, молод немножко, но ничего, сойдет. Все посмеялись от души, довольные тем, что опасность миновала.

На широкой «веранде Рахман-ага организовал завтрак.

— Ого! — с уважением произнес Чарыев, глядя на стол. — Это вы мне в благодарность за спасение жены такой пир устроить собрались?

— Какой там пир! — поскромничал Рахман-ага. — Так… Легкий завтрак.

— Хорош — легкий! Но только напрасно вы все это… Я по утру мяса не ем и вина не употребляю. Плотная пища с утра — вредна.

— Это по-медицински, — сказал Рахман-ага, наполняя тарелки, — а по-нашему — в самый раз. Вот, смотри, товарищ профессор, это козье мясо. Я свежевал козленка сегодня утром. Это мясо можно есть сколько угодно, и никогда не ощутишь тяжести в желудке.

— Сомнительно, — сказал профессор, подравнивая пальцем усы и довольно недвусмысленно поглядывая на румяные, источающие аромат куски козлятины. — Меня в клинике работа ждет, а после обильной еды скорее к отдыху тянет, чем к работе. Нельзя. Я лучше — кофе.

— Я тоже не чревоугодник, — улыбнулся Шагельдыев, — но уверяю вас, что отец прав. В этом вопросе ему можно сразу две ученых степени присвоить.

— Не сомневаюсь в большом опыте почтенного Рахмана-ага, но разрешите мне остаться при своем мнении.

Однако мнение Чарыева подверглось весьма тяжелому испытанию и в конце концов не выдержало: он виновато крякнул, отставил в сторону чашечку с недопитым кофе и, ни на кого не глядя, потянулся к мясу. Окружающие деликатно не заметили капитуляции профессора.

После еды пили чай. Пил и профессор, забыв о своем кофе, он был явно доволен завтраком.

Солнце вставало быстро. Из большого алого пятна оно превратилось в ослепительный диск и припекало все чувствительней. В купах деревьев птицы заканчивали свое утреннее славословие солнцу. Издали донесся приглушенный расстоянием голос сигнальной сирены.

— Взрывные работы начались, — сказал Шагельдыев.

— Добирается цивилизация до пустыни-матушки, — сказал профессор. — Какой городище отгрохали, а? Прямо на глазах вырос.

Рахман-ага отхлебнул чаю, поставил пиалу, ладонью погладил свежевыбритую голову.

— Осталось только официально назвать его городом. А все остальное сделано.

— Вы, профессор, задели самое чувствительное место моего отца, — сказал Шагельдыев полушутливо. — Теперь он начнет излагать свои претензии.

— А что? — спокойно подтвердил Рахман-ага. — И начну. Вот ты, например, основные работы в Пустыне ведешь, а живешь при своем институте…

— Иначе нельзя, отец. Там тоже много работы.

— Я не спорю. А только работа в основном с Пустыней связана? С Пустыней. Что же получается? Это все равно, если бы я жил в ауле и каждый день бегал на отгонное пастбище поить овец. Совсем неразумно получается.

— Что же ты предлагаешь?

— А то, что твои начальники давно предложить могли. Вот вернешься, пойди в правительство и прямо им заяви, чтобы перевели весь институт в Пустыню. И тебе жизнь облегчится, и в наших краях тоже…

— Что тоже?

— Тоже очаг науки появится.

— Ого, как ты официально выражаешься! — Шагельдыев засмеялся. — Очаг науки! Конечно, для тебя это в первую очередь, чтобы в твоей возлюбленной пустыне очаг науки появился.

— А почему бы нет? Чем наши места хуже других?

— Рахман-ага верное слово сказал, — поддержал хозяина профессор Чарыев.

— Правильно, — согласился и Шагельдыев. — Некогда было подумать об этом, а предложение очень дельное. Сейчас многие научные центры переводятся в непосредственную близость к производству. Я приму к сведению твои слова, отец.

— Принимать не надо, делать надо, — сказал Рахман-ага. — Семья тоже… Разве хорошо, что вы с Джамал бегаете друг за другом, как весенние джейраны? Муж с женой должны вместе жить, а не назначать друг другу специальные свидания, чтобы…

— Ну, это уж ты слишком, отец!

— Где слишком? Молодые, здоровые, сколько лет, как поженились, а до сих пор одного ребенка имеете! Один ребенок — не ребенок. Дом без детей — пустой дом. Где мой внук, я спрашиваю?

— Ладно, ладно, — сказал Шагельдыев, — успокойся, пожалуйста. Будет тебе внук.

— Ничего не ладно пока, — сказал Рахман-ага, заваривая новый чайник. — Когда институт сюда переведешь, семью перевезешь, тогда ладно будет.

— Не поедет сюда Джамал.

— Это почему?

— Ты вот свои места любишь, а не перебрался жить в город, хотя тебе много раз предлагали.

— Я всю жизнь здесь прожил. Работа моя здесь.

— Она — тоже. Она родилась в городе, работа ее в городе. Зачем ей сюда ехать?

— Ты, сын мой, за работой потерял свое мужское достоинство. Как можно сравнивать? Она — женщина, она обязана идти по той тропе, по которой прошел ее муж, как верблюд идет за караван-баши.

— Ну, это, положим, не всегда обязательно, — пробормотал Чарыев.

Рахман-ага продолжал:

— И работу ей здесь найдем. Я знаю, что ее интересует. Расскажу ей про старый мазар с рисунками — сама прибежит.

— Это ты про какой мазар? — заинтересованно спросил Шагельдыев.

— Ай, давно еще нашел. В урочище ездил, наткнулся. Старый мазар, совсем песок его источил.

— Вы никому о нем не говорили? — полюбопытствовал профессор.

— Забыл совсем. Сейчас только вспомнил.

— Напрасно ты, — пожурил отца Шагельдыев, — может быть, он большую ценность для науки представляет, а ты молчишь.

Старик рассердился.

— Вот что я вам скажу: сами поезжайте в пустыню, своими глазами смотрите. А у меня и без того забот хватает!

— Надо сказать Джамал об