Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

выбор подтверждается одними лишь пустыми похвалами, он не может быть уверенным, что действительно владеет несравненным. Ему нужно другое, более осязаемое доказательство: чтобы как можно больше других, известных и влиятельных, людей пожелали именно того же, чем обладает он. Ради этого он безрассудно выставляет свое бесценное сокровище напоказ.

Слишком надежно сокрытое от чужих глаз, даже самое дорогое, самое редкое достояние — жена, возлюбленная, удача, царство, высшее знание, все, что угодно — теряет свою привлекательность. Страсть, словно азартный игрок, снова и снова отчаянно пытается раззадорить себя. Сказанное о Коллатине «скупой и жалкий мот» (niggard prodigat) относится не только к его словам, но и ко всем поступкам, к тому одновременно самозабвенному и расчетливому безрассудству, которое проступает в его похвальбе о супруге:

Без красноречья убеждать могла

Всегда людские взоры красота.

Потребна ли высокая хвала

Для прелести, что светит в мир, чиста?

Зачем поведали его уста

Про ту жемчужину, его отраду?

Ее хранить от хищных взоров надо.

(29–35)

Счастливому обладателю достойнейшей из жен подобает быть не менее сдержанным и даже скрытным, чем жрецу священной мистерии. Бахвал Коллатин жнет то, что посеял. Шекспир не просто переносит вину за изнасилование с одного персонажа на другого, но показывает, что оба в равной мере причастны к преступлению, за которое они спешат покарать друг друга.

Только в слепящем свете зависти способен Коллатин по–настоящему увидеть красоту своей жены. Зависть для него — афродизиак par excellence, лучший любовный напиток. Тарквиний влеком завистью, но ею же движим и Коллатин. Зависть к зависти Тарквиния миметически уподобляет Коллатина сопернику, отождествляет с ним. Различие между героем и злодеем снимается.

Особое внимание Шекспира к этому мы снова можем увидеть в сцене, когда Лукреция пытается образумить обуянного похотью Тарквиния. Один из ее аргументов состоит в том, что Тарквиний занимает высокое общественное положение, поэтому его миметическая страсть неизбежно послужит дурным примером для многих подданных:

Царь должен быть зерцалом и скрижалью,

Чтоб взоры всех в нем мудрость созерцали.

Иль станешь ты скрижалью, где твой стыд

Начертан будет — похоти урок?

Иль будешь ты зерцалом, где узрит

Всяк поощрение на свой порок,

Найдя в тебе всех мерзостей исток?

(615–621)

Поэму предваряет пространное авторское отступление, в котором описана наиболее характерная для произведений Шекспира миметическая модель; она отчасти объясняет авторский выбор в пользу эпической поэмы, а не пьесы. Эпическая поэма — не лучший материал для теоретического исследования миметического желания, но пьеса дает еще меньше возможностей. Драматург может комментировать происходящее в его пьесе только устами действующего лица, которое он вынужден наделить преувеличенной способностью к самоанализу. Кто–нибудь слышал, чтобы молодой человек признавался в рассудочности своей «любви с первого взгляда», как это делает Протей? В поэме признанию Протея соответствуют (с некоторыми уточнениями) главные авторские комментарии: они вводятся сразу после того, как у героя зарождается миметическое желание, и, по сути, представляют собой развернутую и более выразительную версию драматического монолога. В пьесе эти слова произносил бы Тарквиний, что было бы, по меньшей мере, нелепо. Возможно, это и оказалось причиной или одной из причин, по которой Шекспир предпочел драматургии эпическую поэму.

Итак, мы убедились, что миметическое желание — не иноприродный шекспировскому творчеству концепт и не «литературоведческий инструментарий», который я, критик, пытаюсь применить к его работам извне. Эти авторские комментарии продолжают и развивают начатое в «Двух веронцах» — размышление над тем, что Шекспир считает очень важным в его собственной работе.

Поэма начинается с бешеной спешки Тарквиния назад в Рим [18], обуянного одним лишь желанием — обесчестить Лукрецию:

У стен Ардеи стан покинув свой,

Тарквиний необузданный спешит

В Коллациум на крыльях страсти злой.

В его груди безумный пламень скрыт;

Огонь стремится вырваться из плит

И стан обнять Лукреции невинной,

Возлюбленной супруги Коллатина.

(1–7)

Шекспир называет это желание false{19}, и оно действительно «ложное», поскольку Тарквиний позаимствовал его у медиатора Коллатина. Это не означает, что где–то в этой поэме существует истинное желание, которое может быть убедительно противопоставлено ложному желанию насильника.

Романтические, равно как и модернистские, идеологии создали культ «истинной любви» или, говоря современным языком, «реального желания»; и то и другое узнается по спонтанности. Считается, что интенсивность и аутентичность идут рука об руку. Миметическое желание считается слабым потому, что оно — просто копия, а копии никогда не дотягивают до оригинала. Подобные представления настолько прочно запечатлелись в нашем уме, что мы, сами того не осознавая, приписываем их Шекспиру и тем искажаем его мысль. Влечения, которыми движимы Протей и Тарквиний, столь же неодолимы, сколь ложны. Миметическое желание, самое мощное из всех желаний, в шекспировском мире составляет сущность трагедии и комедии.

Влюбленный в «Двух веронцах», равно как и муж в «Обесчещенной Лукреции», миметически поддразнивая соперника, пока еще пользуются конвенциональным языком. Пройдет немного времени — и у Шекспира появится своя, неповторимая идиоматика, но главный предмет, точнее, предметы его внимания не изменятся. История о глупом муже, который сам себе наставляет рога тем, что расхваливает красоты жены, звучит немного архаично, в ней слышны отголоски фольклорных представлений, и вместе с тем она, несомненно, сквозной шекспировский сюжет.

При том, что ранние произведения Шекспира во многом вторичны, это не повод их обесценивать: в миметической перспективе преемственность между ними и более поздними шедеврами очевидна. Шекспира постоянно привлекают сюжеты с огромным миметическим потенциалом. В более поздних пьесах он найдет для них новые слова, но явление, которое они описывают, останется неизменным.

В «Двух веронцах» Протей влюбляется в Сильвию через несколько секунд после того, как их представляют друг другу, но, по крайней мере, он знает, как она выглядит. Чего не скажешь о Тарквинии: до того, как примчаться в Коллациум, затаив в сердце преступное намерение, он не был знаком со своей будущей жертвой. Его поразительное неведение со всей очевидностью обнаруживается в тот момент, когда, впервые увидев Лукрецию, он понимает, что Коллатин явно скупился на похвалы ее красоте:

Он думает: в словах своих похвал

Ее супруг, скупой и жалкий мот,

Лицо жены безмерно оскорблял;

Не передать ему ее красот, —

И все, чего речам недостает,

Спешит восполнить он и, восхищенный,

Вперил в нее безмолвно взор влюбленный.

(78–84)

Критики обычно винят эту поэму в искусственности и неубедительности.