Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

наблюдать, как медленно вызревает ревность и, достигнув пика ярости, обращается в хаос насилия. Однако как только вся «конструкция» достигает дна, она словно отталкивается от него, чтобы подняться к свету, и вот уже маячит счастливый конец.

Если читать комедию в заданной ею миметической перспективе, мы вполне можем обойтись без любовного зелья и прочих волшебных объяснений всего происходящего. При таком взгляде пьеса перестает казаться мозаикой разнородных тем, о которых так любят рассуждать исследователи, но оказывается цельным и динамичным движением, в которое вовлечены все три сюжетные линии, и мы видим, как нарастающая поначалу бесформенность оборачивается безукоризненной формой. Безупречная работа драматурга поражает также ослепительной виртуозностью языка. Миметическое желание не проявлено, как это мы видели в ранних произведениях, но заявляет о себе в, казалось бы, бесцветной риторике влюбленных, которая нет–нет да вспыхнет блестящим каламбуром.

В этой пьесе миметическое желание, которое в шекспировском мире определяет все отношения между людьми, впервые предстает как полностью оформленная и драматургически завершенная целостная система, источник социального взаимодействия и противодействия. При всей кажущейся фривольности комедия содержит в себе исключительно важную теорию не только конфликтной потенции мимесиса, но и его соединяющей силы, убедительнее всего явленной в ритуале и театре.

Оберон, Титания, другие феи и эльфы, вся сказочная сюжетная линия — это мифический сон, навеянный миметическим взаимодействием в двух других сюжетных линиях. По сути, Шекспир превращает пьесу в невероятно мощную интерпретацию собственного драматургического метода как мифического морфогенеза. По мере того, как безумие ночи нарастает, оно вызывает монструозные галлюцинации с появлением эльфов и фей равно как у ремесленников, репетирующих свою миметическую пьесу, так и у влюбленных, снова и снова изливающих свои миметические жалобы друг на друга.

В этой главе, как и в четырех следующих, речь пойдет главным образом, но не исключительно, о «хаотической стороне» комедии. Затем я дважды вернусь к ней: первый раз — после того, как мы рассмотрим, что происходит в «Троиле и Крессиде», а во второй — после того, как мы поговорим о жертве в «Юлии Цезаре». Только продумав эти два текста, мы сможем размышлять о ритуальном измерении пьесы, о том, как в ней возрождается жертвоприношение как ритуал, и я смогу, наконец, обосновать свое общее суждение об этой поразительной комедии. На мой взгляд, именно в ней шекспировская фокусировка на миметическом желании расширяется до общеантропологической перспективы. Магическая религия — наиболее распространенная и безупречная маска миметического взаимодействия, его изначальная маска, человеческая культура как таковая. В комедии «Сон в летнюю ночь» эта маска снимается. Я бы включил эту пьесу в список обязательной литературы для всех современных антропологов.

Чтобы обосновать этот тезис, для начала я должен показать сходство между рассматриваемой комедией и «Двумя веронцами». На мой взгляд, «Сон в летнюю ночь» можно рассматривать как более сложную и точную иллюстрацию того принципа, которому уже подчинена предшествующая комедия.

В «Двух веронцах» мы видим отца, который пытается предотвратить женитьбу своей дочери на обожаемом ею Валентине. Этот отец, кроме прочего, герцог. В комедии «Сон в летнюю ночь» герцог и отец — разные персонажи, но они объединяются против Термии, которая, подобно Сильвии, хочет, вопреки отцовской воле, связать свою судьбу с Лизандром. Если она откажется выйти замуж за Деметрия, ее либо убьют, либо ей предстоит провести остаток жизни в языческой версии традиционного монастыря. После того, как этот грозный эдикт возвещен, отцы величественно удаляются и больше не вмешиваются в дела молодого поколения. Как и Валентин с Сильвией, Гермия с Лизандром решаются тайно бежать.

Однако спешить им особо некуда, и они позволяют себе обменяться лирическими клятвами. За этим занятием их застает Елена; она, затаив дыхание, слушает, как ее «друг прекрасный» Гермия гордо и восторженно рассказывает о предстоящем бегстве. Все миметические влюбленные ищут миметического вознаграждения и, добиваясь его, попутно снабжают своих подражателей и соперников оружием, которое неизбежно будет направлено против тех, кто его дал.

В «Двух веронцах» Валентин рассказывает Протею о своем намерении скрыться бегством, и вероломный друг, не мешкая, бежит со свежей новостью к герцогу. В «Сне в летнюю ночь» предателем выступает Елена, она тут же несется к Деметрию. Деметрий влюблен в Гермию и следует за ней по пятам. Елена, в свою очередь, влюблена в Деметрия и тоже ходит за ним повсюду. Эти двое обиженных влюбленных будут всю ночь сопровождать Лизандра и Гермию, готовые в любую минуту посеять разлад между ними. Подобно тому, как Валентин, по меньшей мере отчасти, несет ответственность за вражеское посягательство на его любовную связь, Гермия в некоторой мере ответственна за разрыв ее отношений с Лизандром, равно как и за все сумасшедшие перипетии летней ночи.

В первом акте мы видим, что Лизандр и Деметрий безумно влюблены в Гермию, и сама мысль о том, что кто–нибудь из них сможет ее бросить, кажется абсурдной. «Истинная любовь» — такова официально заявленная авторская позиция в этой пьесе; само собой разумеется, что все влюбленные останутся верны друг другу навеки. Однако почти сразу случается невероятное: Лизандр оставляет Гермию и влюбляется в Елену. Гермия только что вверила этому молодому человеку свою честь, более того, свою жизнь, и теперь, без всякого предупреждения, бездушно воспользовавшись тем, что она спит, он оставляет ее одну в лесу, на сырой земле, возможно, на растерзание диким зверям. За этот скотский поступок Лизандра надлежит лишить звания «истинно влюбленного», если, конечно, не будет доказано, что он, идя на столь тяжкий грех против «истинной любви», был не в своем уме. Спасает его Пэк со своим волшебным любовным зельем. Вместе с феями маленький эльф делает то, на что неспособен мудрый драматург.

События летней ночи развиваются быстро. Не успел читатель прийти в себя от известия о неверности Лизандра, как выясняется, что Деметрий тоже забывает Гермию и влюбляется в Елену. Еще несколько минут назад он отвратительно третировал эту бедную девушку, унижал ее громогласно, а теперь, столь же громогласно, вместе с Лизандром воспевает ее неземную красоту. Когда, казалось бы, невероятное происходит два раза подряд, мы приходим в крайнее изумление — разумеется, до тех пор, пока не поймем, что повтор объясняется мимикрией, тогда наше изумление идет на убыль. Приверженцы культа «истинной любви», как правило, отличаются крепкой верой и неспособны заподозрить даже тень мимикрии в царстве сердечного чувства. Как только такая возможность заявляет о себе, они предпочитают объяснять ее действием приворотного любовного зелья, но только не миметическим желанием. Шекспир не хочет посягать на их веру, поэтому у него есть второй тур «любви в праздности».

Если мы возьмем на себя труд вчитаться