Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Постоянным в своих желаниях в течение всей летней ночи, равно как и до наступления ее, остается только один персонаж, Елена. Она — единственное исключение из мира миметических неверностей, но ее постоянство вовсе не означает, что желание принадлежит именно ей. В большинстве сцен Елена разительно отличается от самонадеянной Термин, однако в кульминации летней ночи даже эта милая девушка не выдерживает и гневно парирует обидные слова подруги: ее нежность тут же разметает ураган миметического соперничества.

Отношения между ними очень напоминают те, что связывают Валентина и Протея. Девушки вместе росли; их взаимное подражание, как и его последствия, описаны пространней, чем сходство героев в более ранней пьесе. Совершенно очевидно, что Шекспир тщательно продумывал общее детство и создал о нем превосходный поэтический текст, который также можно назвать блестящим размышлением о миметическом удвоении:

[Елена:] Так все, что прежде мы с тобой делили,

Как сестры, клятвы и часы досуга,

Когда мы время горько упрекали,

Что разлучает нас, — ах, все забыто?

Забыта дружба школьных дней невинных,

Когда, как два искусных божества,

Мы, сидя рядом, вместе вышивали

Один цветок по одному узору,

Одну и ту же песню пели в лад,

И наши души, голоса и руки

Все было неразлучно.

Мы росли Двояшкой–вишнею, хотя по виду

Разделены, но в сущности одно:

Две ягоды на стебельке одном,

Два тела, но одна душа в обеих,

Как бы два поля, что в одном гербе

Увенчаны нашлемником единым.

И хочешь ты порвать любовь былую,

С мужчинами глумиться над подругой?

Недружеский, не девичий поступок!

Тебя за это весь наш пол осудит,

Хоть и одна обиду я терплю.

Гермия: Не понимаю страстных слов твоих.

Я не глумлюсь, скорее ты глумишься.{28}

(III, ii, 198–221)

Образцы суть поучительные примеры, примеры для подражания. Девушки всегда подражали одним и тем же моделям и сами были моделями друг для друга. Их полное единство как нельзя лучше передает метафора двух вишенок «на стебельке одном»: у них те же души, голоса, руки… Один из любимых образов структурной симметрии у Клода Леви–Стросса — щит родового герба.

Любовь и ненависть очень похожи в том, что их сущность — миметическое желание. Ставшие врагами подруги одинаково не понимают, что же происходит. Ни одна из них не может поверить, что грешит против дружбы, и у обеих это вполне искреннее чувство, но каждой героине кажется, что ее предает другая.

Миметическая теория описывает подобные отношения понятием двойничество, причем не вымышленное, как полагал Лакан, а вполне реальное, в равной мере создающее основу и для комических недоразумений, и для трагических конфликтов. Все сказанное нами в первой главе о Валентине и Протее с полным правом можно отнести и к Елене с Гермией. Однако на сей раз внимание Шекспира сосредоточено на том, что едва намечено в первой пьесе: сходство и взаимность между героинями сохраняются даже в разгар конфликта между ними. Такой акцент позволяет отчетливей увидеть главный парадокс: автор постепенно открывает для себя последствия собственной мысли.

Монолог Елены наиболее интересен прежде всего в контексте миметической теории; его можно назвать радикальным шагом вперед в сравнении с предыдущими пьесами. В начале Гермия предстает воплощением эротической притягательности: в нее влюблены оба юноши, их восторг передается даже Елене. Можно без преувеличения сказать, что она считает свою подругу детства почти божеством.

Всецело миметическое по своей природе, влечение обоих юношей к Гермии ничем, говоря объективно, не оправдано. Гермия не прекрасней своей подруги, и Елене, преклоняющейся перед ней, следовало бы вспомнить то, что придет ей на ум чуть позже:

В Афинах с ней равна я красотой…

(I, i, 227)

Это признание перекликается со словами Протея, которые упоминались ранее в главе о «Двух веронцах»:

Она прекрасна; Джулия не хуже…

(II, iv, 199)

Шекспир снова напоминает нам о том, что миметическое желание безразлично к реальности. Несколько лет назад режиссер, поставивший «Сон в летнюю ночь» на Би–би–си, решил, что Гермия должна быть красивей своей подруги. Это была ошибка: то, что в начале пьесы оба юноши равнодушны к Елене, еще ничего не говорит о ее внешней красоте. Иначе следовало бы допустить, что позднее в ночи, когда вся миметическая структура разворачивается в пользу Елены, внешность героини чудесным образом улучшилась.

Елена столь же хороша, как и Гермия, и знает об этом, но знание ее не утешает. Объективная данность — одно дело, а миметическая фантазия — совсем другое. Они не обязательно противоречат друг другу, но и не всегда совпадают. В отношениях между людьми главенствует мимесис. Миметическое поражение может ударить по самооценке девушки, независимо от того, насколько хороша она «на самом деле». Современная психология и психоанализ неизменно сосредоточены на позиции отдельного субъекта, но упускают из виду, что подражательность играет огромную роль не только в любовных делах, но и в профессиональной жизни и в политике, она определяет литературную и художественную моду и т. д. В начале ночи Елена кажется «невротичней», чем Гермия, но убедительных причин полагать, что она действительно такова у нас нет.

Когда медиатор не дает нам завладеть объектом, которым он поманил нас, этот манящий объект поначалу мы все более и более ценим, однако потом, когда соперничество ужесточается, объект теряет ценность, тогда как личность медиатора обретает все большую значительность. Эта эволюция отчетливо прослеживается в первом монологе Елены, когда, впервые появившись на сцене, она обращается к самому божеству, то есть к ближайшей подруге и, по сути, описывает роль медиатора в своей жизни:

Гермия: Привет, красавица! Куда спешите?

Елена: Красавица? О красоте молчите!

Красою вашей увлечен мой друг.

Глаза, как звезды! Речи нежный звук,

Что словно жаворонка переливы

Для пастуха среди зеленой нивы!

О, если б, как болезнь, несла заразу

И красота. Я б заразилась сразу;

Ваш взор моим бы стал, и в мой язык

Звучаньем нежным голос ваш проник.

Стань мир моим — и я немедля вам,

Изъяв Деметрия, весь мир отдам,

О, как принять ваш вид?

(I, i, 180–191)

Причины выбора именно такой риторики очевидны.