Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

тем, как юные персонажи комедии в действительности обходятся друг с другом. Все они неуклюже, на свой лад говорят о трагедии, которая почти настигает их в вершинной точке летней ночи. Только потому, что дело происходит в комедии, а не в трагедии, которой все четверо персонажей вполне достойны, им удается счастливо сбежать, хотя сами они делают все, чтобы трагедия состоялась.

5. КАК СРАЗУ ИЗМЕНИЛИСЬ ЧУВСТВА ИХ! Происхождение мифа в «Сне в летнюю ночь»

До сих пор мы рассматривали главным образом отношения четырех персонажей в парах и треугольниках, теперь пришло время поговорить об их «групповой динамике». По мере приближения кульминации влюбленные теряют остатки здравого смысла; словно звери, они бродят по лесу, обмениваясь одними и теми же обидами и в конце концов физически нападают друг на друга, одурманенные одним и тем же дурманом, укушенные одним и тем же змеем. Мало–помалу легкомысленная игра уступает место трагедии.

В этой связи стоит обратить внимание на поразительную особенность любовного языка «Сна в летнюю ночь»: он изобилует бестиарными образами. Ради самоумаления Елена сравнивает себя с разными животными. Как антоним метафорам уничижения образы величия и божественной красоты указывают на трансцендентность равно недосягаемого объекта — Деметрия и торжествующего медиатора — Гермии.

Эта полярность метафор со всей очевидностью обнаруживается, когда четверо влюбленных попадают в лес. Переживания Елены крайне неустойчивы. Сначала, в присутствии Гермии, она воспевает ее непревзойденную красоту. Стоит Гермии уйти, Елена (мы уже упоминали эту реплику) вспоминает о том, что в Афинах ее считали «равной красотою» с подругой, но чуть погодя ее умонастроение снова меняется и она начинает безжалостно винить себя в том, что осмелилась перед лицом божества заявить о своей независимости:

Нет, я дурна, противна, как медведь!

Зверь на меня боится посмотреть.

Так как же мне Деметрию дивиться,

Что он, как зверь, прочь от меня стремится?

Как, зеркало, ты, лживое стекло,

Равняться с ней позволить мне могло?{37}

(II, ii, 94–99)

Во всех напряженно–миметических отношениях субъект пытается вырваться из логики самообвинений, которыми неизбежно сопровождается преувеличенный восторг перед медиатором. Елена благоговеет перед Гермией, но одновременно и ненавидит ее как соперницу и тщетно пытается отвоевать превосходство в абсолютно неравноправных отношениях. Чем сильнее боготворит она Деметрия и Гермию, тем более убеждается в своем зверообразии. Бестиарные образы очень наглядно выражают то чувство собственного ничтожества, которое рождается из миметического желания. Субъекты желания, вместо того, чтобы восходить к почти–божеству, которое они видят в своих моделях, принижают себя до уровня скота.

Силен соблазн найти здесь нечто подобное диалектике отношений между хозяином и рабом, но гегелевская схема привносит атмосферу постоянства, стабильности и рациональности, каковой в нашем случае быть не может. Система метафор «Сна в летнюю ночь» указывает на нечто совершенно иное. Единственным, на мой взгляд, мыслителем, который смог почувствовать и описать ее аромат, был Паскаль с его знаменитым афоризмом «qui veut faire l'ange fait la bete»{38}. Рядом с Деметрием наша героиня «становится зверем» еще явственней, чем в обществе Елены:

Ведь я твоя собачка: бей сильнее -

Я буду лишь в ответ вилять хвостом.

Ну, поступай со мной, как с собачонкой:

Пинай ногою, бей, гони меня;

Позволь одно мне только, недостойной

(Могла ли бы я меньшее просить?) —

Чтоб, как собаку, ты меня терпел.

(II, i, 203–210)

Нечто подобное чувствует Протей по отношению к Валентину и Сильвии в тот момент, когда его охватывает зависть к другу, но в «Двух веронцах» иерархические отношения между крайне «приниженным» и «вознесенным до небес», какие устанавливаются между друзьями, остаются неизменными до конца пьесы. В «Сне в летнюю ночь» они могут перемениться в любой момент, и чем ближе ночь к кульминации, тем быстрее они меняются.

Чем ближе к развязке, тем чаще роль метафизического абсолюта переходит от персонажа к персонажу и миметические связи ослабляются. Когда оба юноши оставляют Гермию ради Елены, вся конфигурация перестраивается вокруг тех же полюсов, хотя и с новым распределением ролей. Прежде отверженный член группы становится объектом всеобщего обожания, тогда как былой идол низвергается; на языке полярных метафорических оппозиций это означает, что животное стало божеством и, напротив, божество обратилось в животное. Верх и низ поменялись местами. Стоило Лизандру и Деметрию влюбиться в Елену — и уже черед Гермии чувствовать себя собакой.

По мере того, как нарастает кризис летней ночи, бестиарные метафоры не только множатся и наслаиваются одна на другую, но впечатляюще перевертываются и превращаются в свою противоположность, что подчеркивает и сам автор:

Беги. Пусть переменятся все сказки:

Пусть гонится за Аполлоном Дафна,

Голубка — за грифоном, лань — за тигром…

(II, i, 230–233)

Именно так Елена гонится за Деметрием. Исследователи не знают, как трактовать этот язык, поэтому либо сурово осуждают его, либо им умиляются — в зависимости от их отношения к «риторике» как таковой. Одни шекспироведческие школы его одобряют, другие, напротив, не одобряют, но все сходятся в том, что это не более чем стилистическое «баловство» гения. И все же одного лишь эстетического суждения в данном случае недостаточно. Стоит задуматься: какова цель этих «перевертышей» в общем ходе событий летней ночи, которая переворачивает все культурные иерархии. Мы не поймем, что происходит с нашими влюбленными, пока не осмыслим этот ход.

Правда в том, что летняя ночь по мере того, как рушатся отношения четырех влюбленных, разрушает их самих, причина тому — нарастающее миметическое соперничество, которое с полным правом можно отождествить с деструктуризацией и десимволизацией. Повторяющаяся смена позиций героев в отношениях друг с другом напоминает качели: когда один седок взлетает вверх, другой летит к земле, и наоборот. Каждый влюбленный сначала чувствует себя гораздо ниже другого, затем настолько же возвышается над ним; такая перемена в разное время происходит со всеми героями, каждому кажется, что его или ее опыт неповторим. Чем ближе к кульминации летней ночи, тем ничтожней становятся между ними реальные различия, тогда как вымышленные различия разрастаются до гигантских размеров, но при этом полностью утрачивают устойчивость.

В рамках пьесы Шекспир вынужден представлять свою идею по неизбежности схематически и упрощенно, но принцип его работы ясен, и мы видим, как постепенно развертывается основанная на нем коллизия. Если скорость, с какой меняются искривленные представления влюбленных об их отношениях друг с другом, неуклонно нарастает, рано или поздно должен