Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Зарос их след, и не найти его!

(II, i, 96–100)

Присутствующее в последней строке оригинала слово undistinguishable («неразличимы») очень значимо. Как и четыре влюбленных, четыре времени года затянуты в водоворот обезразличенности, утратили свою неповторимость и обратились в чудовищную смесь неразличимых времен:

Мешаются все времена в смятенье:

И падает седоголовый иней

К пунцовой розе в свежие объятья;

Зато к короне ледяной зимы

Венок душистый из бутонов летних

В насмешку прикреплен. Весна и лето,

Рождающая осень, и зима

Меняются нарядом, и не может

Мир изумленный различить времен!

(II, i, 106–114)

Неверно думать, будто природа в комедии предстает виновницей всех бед, ответственной за нестроения в мире людей. Именно в этом пытается убедить нас миф и его верные последователи, твердо убежденные в том, что нашли универсальный ключ к тайнам природы. Шекспир мыслит иначе. В заключительных трех строках диалога с Обероном Титания прямо говорит, что причину всеобщего разлада надо искать в конфликте, который они породили:

Но бедствия такие появились

Все из–за наших ссор и несогласий:

Мы — их причина, мы их создаем.

(II, i, 115–117)

Шекспир не задерживается на споре Титании с Обероном, но все же делает его достаточно пространным, чтобы показать еще один впечатляющий пример миметического соперничества в связи с мальчиком–пажом, которого оба, царь и царица, хотят держать в своей личной свите только потому, что он приглянулся другому. Дитя, которое оспаривают Оберон и Титания, бессловесно, его «отыгрывают», словно теннисный мяч. Но, опять–таки, важнее всего не объект желания, а дух соперничества.

Наконец, в этой сцене отчетливо звучит голос миметической ревности: Титания намекает Оберону на его былой роман с Ипполитой, в ответ Оберон напоминает Титании об ее интрижке с Тезеем. Куда ни глянь, всюду в пьесе правит миметическое желание. На мой взгляд, звучащая в заключительных трех строках монолога Титании мысль о том, кто ответственен за путаницу времен, вполне вписывается в собственное представление Шекспира о человеческом конфликте и его роли в фольклорных празднествах, вроде праздника майского дерева и Ивановой ночи, предание о которой создает фольклорный фон для событий пьесы. Здесь не место углубляться в эту тему, но речь об этом впереди.

Придя в себя, Титания обнаруживает, что ее «брак» с Основой был всего лишь очередным печальным следствием всеобщего неразличения. Иванова ночь на время стерла самую фундаментальную из всех границ — разделение между естественным и сверхъестественным:

О мой супруг,

Ты расскажешь, как случилось,

Что заснула я и вдруг

Между смертных очутилась.

(IV, i, 100–102)

Потеря различий, враждебное удвоение миметических антагонистов настолько значимо для пьесы, что Шекспир снова возвращается к этому мотиву в финале, после того как Иванова ночь закончилась. Очнувшись от помрачения рассудка, четверо влюбленных вспоминают приключения ушедшей ночи, и их ретроспективному трезвому взгляду они кажутся совсем иными, чем представлялись в ночном мареве:

Деметрий: Все кажется мне малым и неясным,

Как будто горы в тучи расплылись.

Гермия: Я точно вижу разными глазами,

Когда двоится все.

Елена: Я точно так же.

(IV, i, 187–190)

Теперь, когда вернулось здравомыслие, Елена и Гермия способны увидеть абсолютную взаимность и идентичность всех отношений этой ночи. Туман иллюзорных различий рассеивается, и они узнают друг в друге двойников, какими и были некоторое время, но не в смысле совпадения противоположностей, а в смысле противоположности «совпадений». Это ретроспективное видение — не очередной монстр, а сама правда, та реальность опыта, которую влюбленные теперь видят воочию, и все же они слишком поверхностны, чтобы осмыслить увиденное, и потому принимают его за оптический обман.

6. ЗНАК БОЛЬШЕГО, ЧЕМ ОБРАЗЫ МЕЧТЫ{42}. Ремесленники в «Сне в летнюю ночь»

Феи и эльфы являются не одним только влюбленным, но также Основе и его компании; с ними происходят те же странности. Зачем понадобилось Шекспиру удваивать линию «сверхъестественного»? Этот вопрос будет казаться бессмысленным, пока мы требуем от пьесы того внутреннего единства, какого в ней, может быть, и нет. Именно с такими, явными или тайными, ожиданиями подходят к комедии почти все. Ремесленникам, как правило, достается гораздо меньше исследовательского внимания, чем влюбленным, поэтому даже самые очевидные переклички между обеими сюжетными линиями остаются незамеченными. Однако фиглярство простолюдинов, сопровождающее миметический кризис, во многом подобно той роли, какую, как мы только что видели, играют главные действующие лица; действия ремесленников оборачиваются той же переменой реальности. Эти несомненные сходства объясняют, почему одни и те же мифологические персонажи вмешиваются в действия обеих групп.

И с влюбленными, и с ремесленниками мы впервые встречаемся в Афинах. Ремесленники, эти верные подданные Тезея, готовят пьесу к его свадебному торжеству и распределяют роли, чтобы потом репетировать их в том самом лесу, где найдут себе прибежище влюбленные. Искаженная от начала и до конца сценическая версия легенды о Пираме и Фисбе явно не по силам полуграмотным дилетантам.

Роли раздает главный среди них, плотник Пигва. Ткача Основу «намечают» на роль главного героя — Пирама. Он бы предпочел изображать злодея, но Пирам — влюбленный, и Основа соглашается быть влюбленным, пылко заверяя, что он «бурю поднимет». Увлеченный своим занятием, Пигва препоручает роль Фисбы починщику раздувальных мехов Дудке. Основа крайне напорист, Дудка столь же застенчив. У него «борода пробивается» и он просит избавить его от роли дамы, находя ее несовместимой с его нынешним видом. Основа тут же вызывается играть инженю, но не вместо роли Пирама, а в дополнение к ней:

А! Если можно играть в маске, — давайте, я вам и Фисбу сыграю: я могу говорить чудовищно тоненьким голосом. «Твоя, твоя… Ах, Пирам, мой любовник дорогой! Я твоя Фисба дорогая, я твоя дама дорогая!{43}

(I, ii, 51–54)

Пигва категорически не соглашается; героя и героиню должны играть разные актеры:

Нет! нет! Ты должен играть Пирама, а ты, Дудка, — Фисбу.

(55–56)

Опасаясь новых недоразумений, Пигва спешит раздать другие роли. Все идет мирно, пока дело не доходит до роли Льва. Назначенный на эту роль Миляга отказывается, Основа не может устоять перед искушением и вновь предлагает себя:

Давайте, я вам