Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

повторяющемся мнимом бунте он пытается протестовать против той реальности, которую не в состоянии заново продумать. Вместо того чтобы соединить подражание и желание, бунтари стараются изгнать мимесис с нашей культурной сцены; их бунт ложен — он лишь продолжение старой рабской зависимости. Даже убогий мимесис лучше, чем полное отсутствие мимесиса. Более глубокое понимание «Сна в летнюю ночь» могло бы помочь нам выйти из этого тупика.

7. ПРАВДА В ЭТОМ ЕСТЬ. Тезей и Ипполита в «Сне в летнюю ночь»

В начале пятого акта Тезей и Ипполита обсуждают только что услышанный от влюбленных рассказ о событиях прошедшей ночи. Ипполита хочет узнать, что Тезей об этой истории думает:

[Ипполита] Как странен, мой Тезей, рассказ влюбленных!

Тезей: Скорее странен, чем правдив. Не верю

Смешным я басням и волшебным сказкам.

У всех влюбленных, как у сумасшедших,

Кипят мозги: воображенье их

Всегда сильней холодного рассудка.

Безумные, любовники, поэты -

Все из фантазий созданы одних.

Безумец видит больше чертовщины,

Чем есть в аду. Безумец же влюбленный

В цыганке видит красоту Елены,

Поэта взор в возвышенном безумье

Блуждает между небом и землей.

Когда творит воображенье формы

Неведомых вещей, перо поэта,

Их воплотив, воздушному «ничто»

Дает и обиталище и имя.

Да, пылкая фантазия так часто

Играет: ждет ли радости она -

Ей чудится той радости предвестник.

Напротив, иногда со страха ночью

Ей темный куст покажется медведем.{46}

(V, i, 1–22)

Тезей излагает всецело индивидуалистскую теорию мифа. Если он выражает авторскую позицию, надо принять, что его велеречивая, хотя и банальная, тирада ставит под вопрос все, что к этому времени нами было сказано о летней ночи и прежде всего мысль о том, что ночные события не индивидуалистичны и не социальны в расхожем понимании этих слов, а интерсубъективны, а точнее интердивидуальны в том смысле, какой вкладывает в эти понятия миметическая теория [47].

Ответ Ипполиты показывает, что Тезей не понял, о чем она спрашивает. Она восхищена невероятной историей влюбленных и хотела бы о ней поговорить, а Тезей принимает ее интеллектуальное любопытство за выражение «чисто женского» беспокойства и пытается заверить, мол, все в порядке. С типично мужским гонором он утверждает, что только его мощному уму под силу развенчать предрассудки; его сентенции, в сущности, вполне справедливы, но отвечают они на более примитивный вопрос, чем тот, который задала Ипполита. Узколобый рационализм отличает непревзойденная способность сводить интереснейшие вопросы к нескольким благозвучным трюизмам.

Чтобы сполна оценить сказанное Тезеем и не принять его суждения за «последнюю истину», их надо воспринимать в общем контексте диалога, в котором они звучат. Ипполита говорит довольно мало, но последнее слово остается за ней:

Не говори; в событьях этой ночи

Есть не одна игра воображенья.

Как сразу изменились чувства их!

Мне кажется, что правда в этом есть.

Но все–таки как странно и чудесно!

(23–27)

Если мы поддадимся обаянию складных, но расхожих истин, которые изрекает Тезей, реплика Ипполиты покажется нам несущественной, и мы вряд ли станем вслушиваться в нее. Она только утвердит нас в убеждении, что царица амазонок — весьма робкая и легковерная женщина, которая по простоте душевной пытается доказать существование фей. Ничего подобного на самом деле она не делает. Своим красноречием герцог чем–то напоминает ремесленников, когда они рассказывают друг другу, как следует разыгрывать пьесу, чтобы не напугать присутствующих дам.

На самом деле Ипполита ставит и коротко отвечает на вопрос о генезисе мифа; будь она во всем согласна с Тезеем, ее реплика не начиналась бы с отрицания «не говори». Мораль, которую извлекает Тезей из событий летней ночи, ее не удовлетворяет, поэтому она предлагает собственный вывод, менее эффектный, чем прописная премудрость герцога, однако более глубокий, ненавязчиво, но решительно опровергающий три его главных тезиса. Во–первых, миф для нее — это скорее коллективное, а не личное творение; именно так следует трактовать слова «как сразу изменились чувства их»{48}. Чтобы оценить всю значимость этой фразы, важно помнить, что речь в ней идет не только о влюбленных: «чувства их» в равной мере относятся к влюбленным и ремесленникам. Эта согласность (so together) подразумевает роль взаимного подражания.

Во–вторых, из ее реплики явствует, что, хотя объективно миф, безусловно, неверен и обманчив, его не следует принимать за чистый вымысел, за плод личного воображения или поэтического вдохновения, не имеющего ничего общего с реальностью. Миф — это не выдумка разыгравшегося ума. При всей его нелогичности, противоречивости и явных фантазиях, «в событьях этой ночи есть не одна игра воображенья». Это фундаментальное утверждение убедительно опровергает глупый скепсис Тезея.

В–третьих, Ипполита убеждена: несмотря на «кипучее» происхождение мифа и его фантастическое содержание, «правда в этом есть»{49}. Иными словами, миф обладает устойчивой структурой, со всеми возможными последствиями, чего не учитывают всецело субъективные построения Тезея.

Меня очень радует, что Ипполита оспаривает именно ту громогласную тираду Тезея, которая противоречит близкой мне трактовке летней ночи. В рассказе четырех влюбленных царица амазонок не находит ничего, что подкрепляло бы узкое, предвзятое представление об истоках мифа, которое отстаивает герцог; она незримо сопротивляется его попыткам превратить в «козлов отпущения» безумцев, любовников, поэтов — намерению, оборотную сторону, а точнее, изнаночную копию которого можно углядеть в официальном культе «чистого художественного вымысла», ныне и присно восторжествовавшем в современной литературной критике.

Реплика Ипполиты подтверждает ценность миметического прочтения и подталкивает нас к мысли о том, что именно Ипполите, а не Тезею, вверено авторское слово. Пятистрочная реплика Ипполиты — это не что иное, как маленькое критическое эссе Шекспира о природе мифа, тогда как события летней ночи — сценическая репрезентация тех же идей. Кажется, будто драматург пытается нащупать способ выражения более концептуальный, чем театр. Жанр, в котором он работает, равно как и современное Шекспиру состояние антропологической рефлексии, не позволяли ему дать развернутое обоснование своей мысли, и это очень досадно, но, учитывая жанр этой комедии, как же мы должны быть благодарны за то, что Ипполита произнесла свои пять бесценных строк!

Ипполита — женщина, и ее пятистрочная реплика внешне почти бесцветна, лишена драматической выразительности; такими «программные речи» не бывают. Как следствие, высокое академическое сообщество почти единодушно приняло кредо Тезея. Большинство комментаторов пишут о «Сне в летнюю ночь» так, словно пяти строк Ипполиты в комедии