Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

находит у него текстуальное обоснование. Почему Ливий выделяет Коллатина? Почему он, единственный из всех воинов, назван по имени? На эти вопросы поэма дает убедительный — миметический — ответ. Шекспир проясняет то, что миф лишь проговаривает между строк — жестокая обезразличенность предшествует и лежит в основе четко структурированного гонения (the differential structure of scapegoating).

Ливий повествует с точки зрения гонителя (scapegoater); это стандартная мифологическая перспектива. В ней насильником выступает только Тарквиний; однако, как уже говорилось, косвенные намеки подсказывают другой ответ — тот, который расслышит великая трагическая поэзия. Шекспир отчасти деконструирует гонение республиканцев на Тарквиния тем, что поровну делит ответственность между насильником и супругом: недифференцированность взаимного насилия для него убедительней мифического различения внутри гонительской логики. Все мифологические источники он интерпретирует как потайные хранилища миметического соперничества — блестящее, на мой взгляд, прозрение, что даже эти полностью вымышленные элементы в поэме актуализируются.

В «Обесчещенной Лукреции» Шекспир впервые пробует то, что впоследствии он станет делать во всех других пьесах: он обезразличивает главных героев, позволяет нам увидеть вблизи сквозную матрицу насилия, присутствующую в мифах, коллективное насилие над спонтанно выбранной жертвой — тема, которая получит наиболее полное развитие в «Юлии Цезаре» [22]. Это прозрение проступает уже в его трагической интерпретации свидетельства Тита Ливия, которое зараженные плоским эмпиризмом историки, филологи и даже структурные антропологи не только не могут превзойти, но даже не способны признать.

После «Обесчещенной Лукреции» Шекспир никогда больше не пытался навязать сопротивлявшейся публике свою убежденность в силе миметического желания. Теперь он, наконец, осознал то, что не понимал после выхода первого произведения — полную бессмысленность этой затеи. Поэма имела некоторый успех, но куда менее громкий, чем «Венера и Адонис», в которой не содержится ни малейшего намека на миметическое желание и которая была написана до того, как Шекспир сделал свое открытие.

Однако от мотива миметического желания Шекспир так и не отказался. Случись иначе, пьесы, которыми мы восхищаемся, были бы куда менее яркими, а мы бы не понимали, почему. Для гениального драматурга мимесис противоборства — не второстепенный прием, от которого можно отказаться без ущерба для целого. Хитросплетение комических недоразумений может быть только миметическим; то же справедливо и в отношении неразрешимых трагических конфликтов. Вне этой составляющей невозможно представить ни одну жизненную коллизию, тем не менее со временем Шекспир осознал, что не стоит слишком явно подчеркивать эту истину и навязывать читателям то, чего они не хотят видеть. Если их такое «зрелище» отпугивает, они найдут всевозможные поводы охаять оскорбляющее их произведение, не объясняя и даже не осознавая действительных причин своего негодования.

Комедия «Сон в летнюю ночь» — первое произведение, в котором Шекспир избирает стратегию, безупречно отвечающую на неприязнь к его чрезмерно пылким усилиям поделиться открытием миметического желания. Аллергия на знание о подражательности, как правило, такова, что пока возможны другие трактовки, мимесис нет нужды тщательно скрывать. Даже если он призрачный и бессмысленный, как феи и эльфы «Сна в летнюю ночь» или неизбежная любовь с первого взгляда, ложное объяснение всегда окажется предпочтительней.

В последующих главах мы проследим, как в комедиях, появившихся сразу после «Обесчещенной Лукреции», а затем и в некоторых трагедиях постепенно нарастает сложность миметической модели у Шекспира. Речь пойдет о произведениях, которые можно бы назвать образцами шекспировской «двойной техники» миметического притворства и разоблачения. Мы увидим, что подражательные модели могут быть до смешного очевидными, но вместе с тем они очень тонко прорисованы, и тот, кто не желает их признавать, не найдет ни малейшего следа мимесиса в шекспировских пьесах. Начиная с комедии «Сон в летнюю ночь», Шекспир будет так искусно и аккуратно вводить в пьесы бесценное и одновременно рискованное знание о человеческих страстях, что огромная значимость этого мотива для шекспировского театра остается неосознанной по сей день.

3. ПУТЬ ИСТИННОЙ ЛЮБВИ. Четверо влюбленных в «Сне в летнюю ночь»

Пьеса «Сон в летнюю ночь» пользуется огромной популярностью в театрах всего мира — и весьма непопулярна среди философствующих критиков. Их умиляет поэзия пасторальной Англии, но любовная риторика отвращает их своей натужностью. Тщетно надеются они найти в комедии пищу для ума и духа. Джордж Оруэлл полагал, что пьеса, «которую ставят чаще других», одна из самых невпечатляющих в шекспировском театре, и он сам ничего впечатляющего в ней не находит [23]. Традиция презрения к этой пьесе насчитывает несколько веков. Так, Сэмюэль Пипс, вернувшись домой после спектакля, записал в дневнике: «…это самая бесцветная и нелепая пьеса из всех, что мне приходилось лицезреть».

Три сюжетных линии кажутся одинаково бессмысленными. Бестолковые влюбленные, неспособные отвечать за собственные поступки, маленький эльф Пэк, паж Оберона, вливающий любовный сок «не в те глаза». Кому нужны здесь ревность и неверность, не имеющие ничего общего с «истинной любовью»? Кому интересно паясничанье простолюдинов, репетирующих убогое, карикатурное действо, чтобы разыграть его на свадебном пиру Тезея, герцога Афинского? Единственную нить между сюжетами образует сказка, но связь эта — сугубо формальная, лишенная существенного содержания.

Я прочитываю пьесу иначе. На мой взгляд, «Сон в летнюю ночь» — первое зрелое произведение Шекспира, в котором со всей несомненностью заявил о себе его гений. У действия нет прямой этической «нагрузки», но оно интересно по другим причинам. Пьеса полна бессвязностей, и вместе с тем она логически цельная и как произведение искусства, и как осмысленное высказывание. В этом смысле она подобна античной трагедии, которая вечно имеет дело с хаосом, но сама по себе не хаотична. На первый взгляд, может показаться, будто Шекспир «нанизывает» причуды своих влюбленных как попало, без всякого осознанного замысла, но их желания настолько безошибочно и гениально не совпадают, что это не может быть результатом случайности. Они всегда выбирают пути, которые с наибольшей вероятностью ведут к разочарованиям и конфликтам.

У этого «чуда наоборот» должно быть свое объяснение. Название волшебного цветка, который считают возможным виновником всех бед — «любовь в праздности»{24}, указывает на то, что юные аристократы, действующие в главной сюжетной линии, — не более чем испорченные подростки. Пьеса изобилует общественными и политическими подтекстами, однако не думаю, чтобы им принадлежала главная роль. Сами влюбленные объясняют события ночи действиями фей, и даже в контексте комедии к их объяснениям следует относиться с некоторой осторожностью. Тем более, что сама пьеса подсказывает более правдоподобную разгадку.

Читатели сразу догадаются, что я имею в виду. Летняя ночь миметична, но мимесис здесь гораздо сложнее, чем тот, с которым мы встречались в ранних работах. Если прежде мы имели дело с парами, теперь нам приходится распутывать хитросплетенную сеть миметических взаимодействий,