Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Он был настолько ярким, что, казалось, вот-вот прожжет в глазу дырку. Хотя если царь мертв, то какая теперь разница?

Нечто закрыло собой свет, потом исчезло и царь поморщился. Это что, меч? Такой длинный и такой медленный? И он все еще не лишил его жизни?

Вздохнув, царь открыл глаза и, да, это был меч. Петр видел его очень-очень близко.

Он торчал прямо из камня, на котором лежала голова царя. Лезвие рассекло каменюку, едва разминувшись со своей жертвой. Промахнулась?..

Царь перевел взгляд на Судью, что так и стояла над ним, сжимая меч в пальцах, и, казалось, она вот-вот снова поднимет свое жуткое оружие. Единственное, что могло ей помешать, было отсутствие головы, что лежала неподалеку, лишившись своей повязки.

Судья хлопала глазами, из которых как вода брызгал свет.

— О, боже… — повторяла она, пока световые слезы лились из ее глаз как ручьи. Глаза расширялись, становясь похожими на блюдца. — Какое все красивое… Какое все светлое… Но как же много везде зла… Как много грехов… КАК МНОГО ЗЛА!

Она закричала, ее голова начала трескаться под нарастающим напором света. Громыхнуло, голову разметало по площади светящимся пеплом. Царь успел зажмуриться, но один из осколков рассек ему щеку. Боли не было.

Когда эхо от ее крика затихло, Петр открыл глаза.

Он был жив, как это ни странно. Было так тихо, что казалось закончилась не только битва, но и вообще все на свете. Царь попытался встать, но тело точно приковали к земле. Более того, он снова стал сползать куда-то в темноту, из которой и вырвался минуту назад.

С трудом повернув голову, Петр увидел монстров, и нет, они не неслись на него со всех ног, чтобы порвать в клочья. Он увидел только трупы.

Вся площадь была завалена трупами тварей. Ни одна не двигалась. Из-под нее кто-то вылезал, и это был Булат. Едва живой и недовольно фыркающий.

Царь улыбнулся, сознание покидало его. Он знал, что умирает. Ну хоть этот славный конь спасется… Он же…

А Петр и так слишком стар для всего этого дерьма. Крови из него вылилось явно больше положенного. Да и грехов было много, тут богиня не соврала. Они и утаскивали царя в пучину.

И прежде чем окончательно закрыть глаза, Петр вознес их к небу. Возможно, ожидая увидеть там Его, в которого, по правде говоря, не сильно то и верил, а может, и почуяв, что там точно что-то должно быть…

За миг до того, как раствориться во тьме, царь и в самом деле увидел Его. Он медленно спускался к нему с неба. Темный силуэт заливали лучи света. За спиной колыхалось нечто, похожее на плащ.

* * *

Остров где-то в Индийском океане.

— Саня, ты где⁈ — крикнул Валера, пытаясь пронзить взглядом дым, что покрывал все, куда ни глянь. Одной рукой он держал Чехова, которого минуту назад вытащил из плена очередного обелиска. — Отзовись!

Чехова они нашли на одном из тропических островов. Он сидел на черном троне, опутанный нитями, рядом с обелиском, что торчал из скалы как уродливый черный зуб. Вокруг лежали черепа каких-то обезьян, и, подойдя поближе, Валере с Сашей пришлось столкнуться с силой обелиска. Он не стал заводить громких речей и решил просто спалить их магическим лучом. Одна вспышка, и пальма сбоку зажглась как новогодняя елка.

Саша с Валерой прыгнули за камень, и его тут же срезало, едва не располовинив обоих на месте. Им пришлось попрыгать, поуворачиваться, и нехило вспотеть, пытаясь приблизиться к обелиску, чтобы снести ему «крышу», но он был крепким орешком — его испепеляющий луч находил их везде. Через десять минут остров был в огне, песок обратился в стекло, от жара кожа буквально горела, под ногами постоянно мешались черепа тупых обезьян, которых, походу, лазер использовал в качестве мишени. Вот и пристрелялся, сволочь.

Провалив очередную попытку добраться до Чехова, Валера с Есениным залегли за холмиком.

— Вот гад, — прошипел Саша, закатывая тлеющие рукава. — Сейчас я его…

Его глаза зажглись Хаосом.

— Постой! — схватил его за плечо Валера. — Забыл, что мы обещали Мише? Действовать тоньше… — Он вытянул губы трубочкой. — Тоньше. А не то Миша будет ругаться.

Это было непросто, но Саше пришлось уступить. Хаос в глазах уступил место обычной есенинской скуке.

— Тоньше?.. — переспросил он.

Валера кивнул. Опять вытянув губы трубочкой, повторил:

— Тоньше… Без взрывов, всплесков неудержимой магии Хаоса и МОГУЧИХ УДАРОВ. Тоньше.

И он с заговорщическим видом похлопал пальцем по виску.

Есенин почесал голову. Это было непросто. По сути Миша просил думать головой и победить врага одной хитростью. Про хитрость Есенин забыл с того момента, когда впервые, еще в школе, понял, что любого хулигана, что пытался издеваться над ним, можно просто подпалить как надоедливую шавку.

— Тоньше! — повторил Валера с таким видом, будто он сам не мог представить, как это действовать тоньше.

Впрочем, так оно и было. Когда тебе несколько тысяч лет, и все эти годы ты только и делаешь, что уничтожаешь Галактики, слово «тоньше» стало для тебя чем-то… Невозможным.

Тем не менее, эти два сильнейших мага Земли решили действовать тоньше.

— Братаны! — и ударив по рукам, кинулись в бой.

Через пять минут они оказались на том же самом месте. Оба усталые, потные, подпаленные, в наполовину сгоревшей одежде. Они были на грани смерти целых одиннадцать раз. На голове Валеры тлел волосок.

— Тоньше⁈ — зарычал Есенин, потушив его пальцами.

— Тоньше…

Они попробовали еще раз, и результат был таким же. Они снова едва не погибли. На Валере сгорели даже шорты, но к счастью семейники пока держались, прожженные в трех местах. Есенин ругался на Валеру, он был в остатках рубашки и подтяжках, в руках то и дело сверкало зеркальце, которым он, как мог, пытался поправить прическу. Тщетно.

Тогда они решили поменять тактику. Один должен был героически отвлекать клятый лазер, а другой спасти Чехова. Это в их понимании и значило действовать тоньше.

— Братаны! — и оба ударили по рукам.

Увы, все сразу же пошло не по плану. Обелиск плевался в них лазеров уже из «двух стволов», и Валерины семейники прожгло в четвертом месте. Подобраться к нему ближе, чем на полсотни метров, действуя «тоньше» оказалось совсем непросто.

Поэтому Валера решил идти на прорыв. Отринув страх и опасность сгореть живьем в расцвете лет, как вещи недостойные короля, он выставил перед собой огромный камень, как щит, и кинулся вперед. Есенин заходил сбоку.

Обелиск буквально взбесился, и