Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

— Тогда ты будешь сожран, грешник!

Божество-шакал поднялся на передние лапы. Он оказался высоким как столб. И был даже выше немаленького Булата.

— Я буду жевать тебя вечность, — произнес он, — до тех пор, пока от тебя не останется только крик…

С этими словами он вытащил из-за спины два кривых меча-хопеша и, оскалив пасть, с жутким рыком бросился в бой.

Булат рванул влево, мечи пронеслись в сантиметре от головы Петра, в ответ царь рубанул мечом по лапе шакала. Лезвие врезалось в плоть и оставило царапину, из которой хлынул золотистый свет.

Божок взвыл от ярости, кинулся на царя, раскрыв пасть, где зубы росли в два ряда, а в глотке не было ничего, кроме тьмы. На миг Петр заглянул в это море тьмы. Время словно остановилось, и он услышал стоны, крики и мольбы о пощаде. Всех тех, душ, что были навеки заперты внутри этой твари.

…Ужасный миг миновал, и Петр едва успел пригнуться, как зубы сошлись напротив его лица. Булат не зевал — ударил тварь копытом в грудь, и божок пошатнулся, потеряв равновесие.

Петр вскинул меч. Ударил. Острие вошло в шею монстра по рукоять, а затем вспыхнуло яростным пламенем. Божок взревел, а вместе с ним и весь легион душ, что был заперт внутри. Гром криков был настолько силен, что, казалось, Кремлевская стена сейчас рухнет.

От этого крика поднялась магическая волна. Булата толкнуло прочь, но царь не остановился: выпрыгнув из седла, вновь всадил меч в божка, и на этот раз попал твари в глазницу. Клинок пробил череп, шакал рухнул на колени, а царь продолжал рубить, совсем потеряв чувствительность рабочей руки. Последний удар пришелся твари в череп, и башка взорвалась сияющими осколками. Наружу хлынул золотой ветер, в котором метались воющие души, а царя буквально снесло с места.

Устоять на ногах у него получилось каким-то чудом, пропахав черту мечом, он остановился. От божества осталась только кучка тлеющего пепла.

— Минус один, — выдохнул Петр, но осекся. Он забыл о Судье.

А вот она о нем не забыла. И орда тоже.

По щелчку пальцев твари ринулись… нет, не на царя, а на Булата, который пытался прикрыть собой Петра, к которому бежала богиня, размахивая мечом. Оттесненный конь буквально утонул в тварях, которых стало только больше.

Когда богиня оказалась рядом, царь приготовился ударить, но она просто растаяла, как и не было ее. Меч впустую рассек воздух, Петр начал поворачиваться, уже зная, что не успеет…

Он смог только закрыться мечом, на который тут же рухнул клинок Судьи. Звякнуло так, что у царя заложило уши. Еще удар, и перед глазами встала кровавая пелена.

Проморгавшись, он увидел меч, расколотый надвое, лужу крови, в которой лежал царь, а еще Булата — тот взрывал море монстров, пытаясь выбраться. Коня всего опутывали твари, ползали по нему как мухи, оставляя все новые раны.

Конь отдалялся. Вернее нет, отдалялся сам Петр. За ногу его куда-то тащили.

Это была Судья. Держа царя за сапог, она волокла его к Лобному месту.

— От судьбы не уйдешь, Романов, — повторяла она каждый шаг. — За все свои преступления тебя ждет обезглавливание. Как и всех грешников, которых здесь, на этом самом месте, твой отец лишал голов…

Царь скрипнул зубами. Это была правда. Здесь Петр Первый, еще молодым человеком, рубил головы восставшим стрельцам. Младший Романов тоже это видел. Его привели на это место еще ребенком — ему не было и десяти лет.

Его заставили смотреть, как Петр Первый лично лишает стрельцов жизни. Мать сжимала руку сына, дрожала, но смотрела. Когда отец поднимал топор, а к плахе подводили очередного стрельца, Петр хотел отвернуться, но мать сжимала его руку и шептала:

— Не отворачивайся. Отец смотрит…

Отец смотрел. Каждый удар топора смотрел на сына, зная, что рано или поздно и ему придется делать то же самое.

И вот Петр снова на этом месте. Вот только не в качестве зрителя.

Судья бросила царя на каменный постамент, который в тот далекий злосчастный день напитался кровью чуть ли не сотни человек. Встала над ним, наступила сапогом ему на грудь. Петр попытался сбросить ее, но тело не слушалось. Из него хлестала кровь, и он не мог разглядеть, откуда… Казалось, отовсюду, он весь был одной сплошной раной. Тела он совсем не чувствовал. Веки держались на одним огромным усилием, и те крохи силы, что еще теплились в нем, уходили именно на это. На поддержание сознания, что вот-вот грозилось ускользнуть.

— Триста лет грехов, Романов, — улыбнулась Судья, вскидывая меч. — Сейчас ты расплатишься за каждый из них. Не бойся. Я милосердна. Твоя жизнь оборвется за одно мгновение.

Меч поднялся, и стал похожим на огромный черный столб.

Петр смотрел на него как завороженный. Он не мог поверить, что это конец, но, похоже, так и было. Его век бесславно окончен.

Булата нигде не видно, в ушах стоял звон, и сквозь слышался рев тварей, кажется, где-то далеко-далеко ржала лошадь… Очень печально, по-человечески, как перед смертью. Да, ту лошаденку, что давным давно унесла маленького Петра, отец тоже не пожалел. Она кричала почти так же…

Столб качнулся. И начал падать — прямо на распростертого на Лобном месте царя. И падал он, словно в замедленной съемке. Все звуки пропали. Мир поплыл, холод разлился по жилам, заглушая боль во всем теле. Вдруг где-то вспыхнул свет, и царь попытался закрыться рукой, но она не слушалась. Лежала как прикованная цепью.

Царь выдохнул, будто отпуская жизнь на все четыре стороны.

И закрыл глаза.

* * *

Булат прорывался к царю, но тварей было настолько много, что ему приходилось буквально скакать по ним, как по холмам. Он закапывался в них, тонул, принимая все новые удары и укусы, но все равно бежал.

Нет, облажаться было смерти подобно. Он должен успеть!

А эта тварь… Судья притащила Петра на тот уродливый постамент, и вот-вот отрубит ему голову!

— Держись! — только и смог выкрикнуть Булат, вырвавшись из толпы тварей, но уже в полете его сбили и он снова рухнул в кучу монстров. Как он не бился, но его снова топили. Как в болоте.

Последнее, что он смог увидеть, это качнувшийся меч. Неумолимо быстрое лезвие рухнуло на Петра.

Потом была какая-то вспышка, и конь окончательно утонул в море чистой яростной тьмы.

* * *

Свет. Он бил в глаза