Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

и жар, который скопился в паху. На миг даже стало страшно. Насколько долго я смогу удерживать влюблённую в меня девушку вдалеке от себя? Вдруг она разозлится, решит мне отомстить за холодность?

Вернувшись в гримёрку, просмотрел костюмы, которые висели на вешалке. Выбрал самый шикарный. Предстояла сцена с кардиналом Ришелье. Но то, что сшила Ксения для меня, совершенно не подходило бедному гасконцу. Чем-то этот наряд напомнил тот, что носил шевалье де Капестан в исполнении Жана Марэ в фильме «Капитан». Но Ксения не могла видеть этот фильм: он выйдет на наши экраны лишь в следующем году. Значит, нашла изображение этого костюма где-то в книгах в библиотеке.

После бала прошла сцена кардинала Ришелье, Миледи и Рошфора, где они обсуждали, каким образом Констанция с помощью Д’Артаньяна сумела разрушить планы его высокопреосвященства. В фильме гасконец просит королеву спрятать Констанцию, и Анна Австрийская сразу отправляет свою кастеляншу в Бетюнский монастырь кармелиток. В романе Дюма возлюбленную гасконца бросают в тюрьму, и лишь приказ королевы освобождает её.

В пьесе центральное место занимала партия в шахматы между гасконцем и Ришелье. Она служила стержнем, на который нанизывались остальные эпизоды. Поскольку в романе никакой игры между гасконцем и кардиналом нет, я предложил Брутцеру выкинуть эту сцену к чёртовой матери. Но он почему-то начал настаивать. В итоге мы едва не поругались. Он пошёл на компромисс, оставив только один эпизод.

Когда мы стали репетировать, начались проблемы: Костя Жданов, который очень подходил внешне под кардинала, абсолютно ничего не смыслил в шахматах. А я, наоборот, шахматы очень любил, играл на уровне гроссмейстера. В Восточном Берлине как-то даже мне удалось обыграть чемпиона ГДР по шахматам.

И как только я произносил реплику Д’Артаньяна: «А если я не играю в шахматы?», не мог сдержать улыбку, что вызывало у Брутцера приступ ярости: он принимался орать матом не на меня, а вообще. А бедный Костя пугался до ужаса, бледнел, краснел, трясся и не мог вспомнить слова, которые произносит Ришелье.

В конце концов нам удалось кое-как сыграть эту сцену. И вот теперь я потел в роскошном костюме, стоя в конце коридора, ведущего на сцену, и ждал, когда мои злейшие враги наконец составят план уничтожения Констанции и её рыцаря.

Погас свет на сцене, затем вспыхнул вновь, осветив столик с шахматной доской и стоящего рядом кардинала Ришелье в длинной красной сутане.

Я присел за столик, и Костя произнёс свою первую реплику уверенно и чётко:

— Я вам предлагаю партию в шахматы.

— А если я не играю в шахматы? — автоматом выдал я.

— Я вас научу, — высокомерно сказал наш кардинал, присев напротив меня.

И замолчал. Я поднял глаза на Костю, заметив, что лицо у него стало такого же цвета, как его сутана. Кадык ходил вверх-вниз на шее; парень шевелил губами, но ни слова не мог воспроизвести.

Чуть наклонившись, очень тихо я спросил его:

— Костя, что с тобой? Тебе плохо?

— Я-я, н-не помню, что там дальше, — чуть заикаясь, произнёс он.

— Я подскажу, — почти неслышно сказал я и добавил громко, но не по тексту: — Хорошо, ваше преосвященство, научите.

Я продолжил изображать чревовещателя, говорил шёпотом, почти не шевеля губами, но так, чтобы Костя услышал: «Это пешки, они ходят только вперёд».

— Это пешки, они ходят только вперёд, — уверенно отозвался громким эхом Жданов.

«Это фигуры, они ходят по-разному. Это королева, она ходит, как угодно».

Парень уже уверенней повторил.

— Кому угодно? — спросил я уже громче.

— Тому, кто играет, — вспомнил свою реплику Костя, и я заметил, что лицо у него начало принимать обычный цвет, а напряжение у него спало.

— А король?

— Это самая слабая фигура. Нуждается в постоянной защите.

Дальше Костя уже начал воспроизводить текст без моей помощи.

А я после этой сцены ощущал себя выжатым, как лимон. Усталость всё сильнее сковывала меня — и физическая, и умственная. Голова начала раскалываться до тошноты; ломило виски. Я держал на своих плечах, словно атлант, весь этот мюзикл, отвечал за всё — за игру актёров, за фонограмму, которую записывал. И проклинал себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Хорошо, что после этой сцены начались такие, в которых я не участвовал. Я ушёл в подсобку, растянулся на диване и, прикрыв глаза, задремал. У нас не было распорядителя, который мог бы предупредить актёра о том, что сейчас его выход, но мне стало всё равно. И я почему-то подумал со злорадством, что так и буду спать, пока там без меня всё будет крутиться и вертеться.

Но громкий стук заставил меня открыть глаза. Дверь распахнулась, и вошёл, тяжело ступая, Брутцер с выражением на физиономии, которое не обещало ничего хорошего.

— Там тебя ждут, а ты спишь, — пробурчал он.

Я присел на диване и посмотрел на него таким взглядом, что он скривился и вздохнул.

— Давай иди на сцену, будешь Констанцию свою оплакивать, мушкетёр хренов. И не забудь костюм переодеть. Ты уже в роте королевских мушкетёров.

С удовольствием снял предыдущий прикид, который, несмотря на стильность, оказался жутко неудобным: я изошёл в нём потом. Оставил только рубашку, широкие брюки и накинул голубой плащ с вышитыми крестами. На самом деле у мушкетёров эти накидки, или казакины, были красные, как у гвардейцев. И Ксения хотела сделать их в достоверном историческом стиле, но Брутцер стал возражать, поскольку в романе Дюма описан небесно-голубой плащ. Зная о том, что в фильме будут использованы плащи именно такого цвета, я Брутцера поддержал. И девушка сшила всем мушкетёрам короля стильные лазоревые плащи. Такой я и надел.

В фильме Хилькевича осада крепости Ла-Рошели показана в заключительной третьей серии, а в романе Дюма она происходит в середине. Та же история с Анной Карениной, чьё самоубийство под колёсами поезда заканчивает любую экранизацию, но бородатый классик после этого умудрился написать целую восьмую часть своего талмуда.

С такими мыслями я дотащился до сцены, чтобы принять участие в совещании короля и кардинала, который говорил с пафосом, что, несмотря на то что в крепости французы, они другой веры — протестанты, поэтому являются врагами Франции.

И вот наконец после того, как Миледи выпрашивает у кардинала бумагу, которая позволила бы ей убить Д’Артаньяна безнаказанно, она оказывается в монастыре кармелиток в Бетюне, очаровывает настоятельницу и Констанцию. И травит несчастную девушку ядом.

Теперь на заднике сцены проступил белокаменный монастырь, больше смахивающий на крепость. И я вошёл в келью, где меня ждёт возлюбленная. Единственная, потому что любовную связь с Кэтти и Миледи мы выбросили.

Когда Ксения в белом одеянии послушницы, которое было очень ей к лицу, встретила меня,