Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

«Мы спрячемся от холода в землю! Вы думаете, нас зима упестает? Шингебис не испугался!» – один из примеров, который упоминает Зотов[67]. Увлечение Дегтярёва этой книгой было известно многим заключенным, и некоторые из них даже приветствовали создателя дендрария словами: «Здравствуй, белка Аджидомо[68]!»

Действие поэмы происходит «в стране оджибуэев, на южном берегу Верхнего Озера, между Живописными Скалами и Великими Песками»[69]. Здесь начинается история Гайаваты.

Его мать умирает при родах, а отец, могучий западный ветер Меджекевис бросает сына. Владыка Жизни закуривает трубку мира и призывает все индейские племена закончить кровопролитие и жить в мире. Охотник Гайавата становится проводником этого послания. Он поразит гигантского медведя Мише-Мокву, принесет людям маис и создаст письменность – память, которая позволит народам хранить свою историю.

Позже он вступит в битву с собственным отцом – богом ветра, олицетворяющим разрушительную мощь природы, и поразит его. Победа эта, впрочем, не заканчивается уничтожением. Отношения человека и природы – борьба, взаимное утверждение и равновесие, но не гибель. За триумфами следуют испытания. Гайавата теряет друга Квазинда, убитого завистливыми духами, его возлюбленная – чужестранка из другого племени – умирает в зимние холода.

Гайавата отправляется в царство духов, Селения Блаженных, минуя печальную реку и Серебряные Озера. Оттуда он приносит новый обряд прощания огнем – четыре дня и четыре ночи горит погребальный костер у могилы его возлюбленной. Гайавата предсказывает приход чужеземцев с востока и новые времена. Увидев в этом волю Великого Духа, он призывает своих людей встречать их как братьев – миром. Тем временем его собственный путь подходит к концу. Повторяя траекторию заходящего солнца, он на пироге уплывает в Страну Понима.

Если внимательно перечитать переписку заключенных, можно найти некоторые параллели между этими двумя мирами. Два друга живут на берегу большой воды. Герой теряет друга так же, как Гайавата – Квазинда. Но что еще интересней: Страна Понима – царство мертвых.

Место действия переписки – лагерь.

Глава седьмая. Перерывы в навигации

Фоном для переписки служат страшные страницы соловецкой лагерной жизни 1929–1930-х годов, которые стали известны много позже, благодаря свидетельствам бывших заключенных лагеря. Все началось с побегов. «От соловецких беглецов (бежали из отделений Соллагеря на материке и пешком в Финляндию, и на кораблях, возивших лес) на Западе распространились слухи о чрезвычайной жестокости на наших лесозаготовках», – пишет Дмитрий Лихачёв.

По некоторым сведениям, западные страны рассматривали вопрос о том, чтобы прекратить закупку леса у Советского Союза. Летом 1929 года на Соловки приехал писатель Максим Горький. Миссия его заключалась в том, чтобы успокоить международную общественность, и он это сделал. Поставки леса возобновились.

По воспоминаниям Лихачёва, ждали Горького с нетерпением. За день или два до приезда писателя по пути следования высокого гостя воткнули срубленные в лесу елки – для декорации. Из лагеря на время часть заключенных отправили жить в соловецкие леса – надо было разгрузить нары, персоналу в лазарете выдали чистые халаты.

Горький побывал в бараках и карцере. Карцер, правда, тоже преобразили по случаю проверки: по центру поставили стол и положили газеты, которые во время визита писателя должны были читать заключенные – оставили, разумеется, тех, кто имел более или менее здоровый вид. Горький поднялся в карцер и, подойдя к одному из читавших, перевернул газету, тот демонстративно держал ее вверх ногами.

Последствия приезда Горького в лагерь были, но совсем не те, что ожидались. После отъезда писателя начались хаотичные аресты, выявленные непорядки в лагере попытались свалить на самих заключенных. Оба карцера – на Секирной горе и в Кремле – заполнили людьми[70].

К концу 1929 года на острове вспыхнула вторая эпидемия тифа. Камеры, в которых появлялись больные, запирали до тех пор, пока в них все не умирали. Театр закрыли: там вповалку лежали больные из общих рот. С ноября 1929 года в четырех точках лагеря начались расстрелы, убитых списывали как умерших от болезней.

Могилы были вырыты за день до расстрела. Расстреливали пьяные палачи. Одна пуля – один человек. Многих закопали живыми, слабо присыпав землей. Утром земля над ямой еще шевелилась…

Заключенные считали число партий, отправляемых на расстрел, по вою лагерного пса Блека и стрельбе из наганов. Пес убежал в лес – не захотел больше жить с людьми[71].

Переписка Шибанова и Дегтярёва становится иной. С каждым новым посланием паузы становятся всё длинней. Страшней. Многозначительней. Раз за разом Дегтярёв извиняется за перерыв в переписке. Письма приходят пачками. «Перерывы в навигации» – читаем мы в его письме. «Цензура, изоляция, моральное давление» – видим между строк.

Если в первых посланиях много топонимов и наименований растений, то письма этой страшной поры – отчетливо иные. Они более абстрактны, но по-прежнему наполнены светом. Дегтярёв, как и раньше, пытается по мере сил поддержать друга. Насколько это вообще возможно. Пространство для слов сужается. Получить письмо, открытку – само по себе послание. Значит, жив. По крайней мере, на момент отправки.

Почтовая карточка

Куда: Уральской области, Тобольского округа, Сургутского района, дер. Пилюгино.

Сергею Владимировичу Шибанову.

Отправитель: заключенный Дегтярёв Владимир Николаевич, АКССР, г. Кемь, УСЛОН.

Почтовый штамп: г. Кемь – 7/1–30 г.

Почтовый штамп: г. Сургут – 25/1–30 г.

Соловки, 9 декабря 1929 года

Дорогой Квазинд!

Простите, что так долго не отвечал на Ваши оба письма от 7 сентября и 8 октября сего года; оба получил. Прочувствовал Ваше прозябание и мысленно все время с Вами, хотя не мог никак Вам написать – был не здоров, и когда поправлюсь, надеюсь, опишу все подробно о моем житье и работе на Зелёных озерах. А Вы пишите, не считаясь с моими письмами.

В этом году был профессор Палибин и установил 80 сортов деревьев для Севера из числа нашей коллекции 1927 года. Ныне у меня много работы с привезенными им малиной и клубникой.

Заложил новые школки как хвойных, так и лиственных пород. Часто вспоминаю Вас. Жить пока приходится в Реболде, но дом, наконец, окончен. Козел работает вовсю. Шлю свой душевный привет с Гитчи-Гюми.

Жму руку. Пишите. В. Д.[72]

Глава восьмая. Река времени

К этому времени Сергей Шибанов находился уже далеко от Соловецкого лагеря. Послания своему другу он писал из избы промысловика, расположенной на самой окраине деревни Пилюгино, что в 40 километрах от Сургута по Оби. Его путь был долгим – из Соловков, под конвоем, добирались месяц. Сначала в столыпинском вагоне до Урала, потом пересылка в Свердловске