Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Не жалейте нас, брошенных на блюде острова. Не изображайте нас как жителей уездного города Соловко-кокшайска. Не подумайте, что история новых Соловков есть история села Горюхина.

Нет!

Правда: «В столице шум, гремят витии., идет словесная война»; но у нас совсем не «тишина», совсем не запустение. У нас тоже шум, тоже война. И не только словесная, но и рукопашная.

Рабочая пора вооружила всех. Все с топорами, лопатами, граблями. Бурлит, кипит Соловецкий муравейник.

Покрывают белилами старческие щеки древнего монастыря. Накладывают железные заплаты на скрючившиеся от ветров времени крыши. Все в напряжении. Голоса ленивого протеста тонут в шуме рабочих слов.

Скорее, скорее, скорее!

Время дорого. Промедление… стыду подобно.

Торф. Кирпичики. Кожзавод.

Три кита нашей соловецкой юмористики.

Если куплетист желает иметь успех, он должен во что бы то ни стало просклонять:

– Торф. Кирпичики. Кожзавод.

Выговорит и улыбкой трепещет зал.

– Помилуйте: злоба дня!

А если ко всему этому прибавить

– ударник,

энтузиазм «публики» не поддается описанию.

Мы привыкли легко переносить «превратности судьбы», и пусть от кирпичиков и торфа у нас ноет спина и руки. Пусть!

Вечерами мы смеемся весело и беззаботно над всем. Над собой, над судьбой, над «непорядками»[64].

Но не стоит читать лагерную прессу буквально. За призывом к рукопашной борьбе, ударничеству и беззаботным смехом над ноющей спиной проступают очертания зловещего перелома. Он происходит именно в эти годы, на Соловках. Создавая новый тип мест заключения, руководство страны одновременно проводило испытание и новой «антибуржуазной» прогрессивной системы наказания – принудительного труда.

Позднее, при создании других лагерей, на соловецкий опыт будут ссылаться, он станет «передовым». Со второй половины 1930-х практику принудительного труда внедрят на предприятиях ГУЛАГа по всей стране.

Глава шестая. В царстве Северного Ветра

В ледяных горах, в пустыне,

В царстве кролика, Вабассо,

В царстве вечной снежной вьюги,

Обитал Кабибонокка.

Это он осенней ночью

Разрисовывает листья

Краской желтой и багряной,

Это он приносит вьюги,

По лесам шипит и свищет,

Покрывает льдом озера,

Гонит чаек острокрылых,

Гонит цаплю и баклана

В камыши, в морские бухты,

В гнезда их на теплом юге.

Вышел раз Кабибонокка

Из своих чертогов снежных

Меж горами ледяными,

Устремился с воем к югу

По замерзшим, белым тундрам.

И, осыпанные снегом,

Волоса его – рекою,

Черной, зимнею рекою

По земле за ним струились.

В тростниках, среди осоки,

На замерзших, белых тундрах

Жил там Шингебис, морянка.

Одиноко в белых тундрах

Проводил он зиму эту:

Братья Шингебиса были

В теплых странах Шавондази.

И вскричалКабибонокка

В лютом гневе: «Кто дерзает

Презирать Кабибонокку?

Кто осмелился остаться

В царстве Северного Ветра,

Если Вава и Шух-шух-га,

Если дикий гусь и цапля

Уж давно на юг умчались?

Я пойду к его вигваму,

Я очаг его разрушу!»

И пришел во мраке ночи

Ко врагу Кабибонокка.

Он намел сугробы снега,

Завывал в трубе вигвама,

Потрясал его свирепо,

Рвал дверные занавески.

Шингебис не испугался,

Шингебис его не слушал!

В очаге его играло

Пламя яркое, и рыбу

Ел он с песнями и смехом.

Ворвался тогда в жилище

Дикий, злой Кабибонокка;

Шингебис от стужи вздрогнул

В ледяном его дыханьи,

Но по-прежнему смеялся,

Но по-прежнему пел громко;

Он костер поправил только,

Чтоб костер горел светлее,

Чтоб кидало пламя искры.

И с чела Кабибонокки,

С кос его в снегу холодном

Стали падать капли пота,

Как весною каплет с крыши

Иль с ветвей болиголова.

Побежденный этим жаром,

Раздраженный этим пеньем,

Он вскочил и из вигвама

В поле бросился, шагая

По рекам, и по озерам:

На борьбу над белой тундрой

Вызывал врага коварно.

Но без страха, без боязни

Вышел Шингебис на битву;

До рассвета он боролся

С Ветром Северным над тундрой,

До утра когтями бился

Шингебис с Кабибоноккой.

И без сил Кабибонокка

Отступил в свои владенья,

Со стыдом бежал по тундрам

В царство кролика, Вабассо,

А за ним всё раздавались

Хохот, песни и насмешки.

Лонгфелло. Песнь о Гайавате

Перевод И. А. Бунина (1918)

У переписки друзей – заключенного Дегтярёва и ссыльного Шибанова – есть еще один слой: отсылки к поэме Генри Уодсворта Лонгфелло «Песнь о Гайавате». Удивительно, но эта книга прошла с героями нашей истории через все заключение вовсе не в метафорическом смысле.

Книги – глоток свободы в лагере. Поэму Лонгфелло в Соловецкий лагерь привезли заключенные-скауты, и это неудивительно: для их поколения, увлеченного игрой в индейцев, книга была настольной.

Главным героем Лонгфелло выбрал легендарного вождя, но образ этот собирательный. По словам самого автора, эта история «о человеке чудесного происхождения», посланном к людям для того, чтобы «расчистить реки, леса и рыболовные места и научить народы мирным искусствам. У разных племен он был известен под разными именами: Michabou, Chiabo, Manabozo, Farenaywagon и Hiawatha, что значит – пророк, учитель»[65].

Много лет заключенные передавали книгу из рук в руки, пока, наконец, она не вернулась на волю вместе с ее очередным владельцем.

Как так получилось? Об этом феномене пишет биофизик, историк советской науки Симон Шноль:

Великий русский поэт Иван Бунин перевел на русский язык «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. Так перевел, что сохранилась не просто поэзия, но и музыка этой поэмы. Это было волшебство. Эта музыка звучала в душах российских мальчиков и девочек потом многие годы. До старости. Эта внутренняя музыка помогала некоторым из них пережить ужасы и тяготы последовавших страшных лет.

Этому нет рационального объяснения. В самом деле, как могут облегчить жизнь узников тюрем звучащие в душе строки о подвигах Гайаваты·, о том, как строил он пирогу, как дружил с могучим Квазиндом?[66]

По воспоминаниям заключенных, в лагере Дегтярёв часто цитировал поэму. Не отрываясь от работы, он сыпал восклицаниями, присловиями и поговорками на всех языках,