Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

нелегко: и холодно, и голодно, за провизией нужно ходить в поселок. Особенно тяжело было выбраться оттуда зимой, когда дороги занесены снегом, а на Соловках его слой мог достигать 80 сантиметров.

Но каким отдаленным ни был дендрарий, укрыться от реалий лагерной жизни надолго было никому не под силу. Владимир Дегтярёв попал под подозрение соловецкой власти за то, что помогал бежавшим из лагеря заключенным. Не выдал, а может, еще и приносил еду. Что могло грозить за такой поступок в лагере, порядки в котором с каждым днем становились всё жестче?

Глава десятая. Обвиняемый в побеге

Вернемся в ту ночь, когда один из беглецов Соловецкого лагеря оставил послание с надписью «Одному из немногих людей на Соловках, кого я научился ценить, – Дегтярёву». Она прошла спокойно – еще одна ночь беглецов на свободе.

С самого вечера неподалеку от них артель узников рубила лес. Доносились лишь обрывки разговоров: ветер уносил слова и разобрать их не представлялось возможным. Звенели топоры, срубленные деревья с шумом и треском падали на землю. Артель работала около двух часов, почти в полной темноте. Засыпая, Иннокентий Кожевников размышлял об этом. Как несуразно: поздно вечером, практически ночью, эти люди пришли в лес на два часа, чтобы срубить несколько деревьев и уйти?

Утром беглецы осмотрели место вырубки. Гигантские деревья лежали на земле, глубоко врезавшись в болотистую почву нижними ветвями. Надо было идти дальше. Когда группа выбралась на Реболдовскую дорогу, мимо вновь прошла артель узников-лесорубов. Двигались они быстро, хоть и были нагружены инструментами. Их топоры и пилы, задевая ветви деревьев, создавали своеобразную мелодию.

Кожевников оставит такую запись об этой встрече:

Один лесоруб говорил, что лес, куда они идут, хороший, и что они урок выполнят. Другой рассказывал сон, что он убежал из тюрьмы и будто бы попал на открытое место, по которому за ним гнался надзор с винтовками. Все стреляли в него и не могли попасть, он так и ушел. Так бедна впечатлениями жизнь узника, даже и снится только побег да преследующий убийца с винтовкой. Слушатели говорили, что этот сон хороший.

Беглецов отделяло от проходящей артели каких-то пять шагов, но заключенные их не заметили. Трое подождали, пока шаги лесорубов стихнут, и пошли своей дорогой. Они были в четырех верстах от моря, когда один из спутников, Багратуни, решил вернуться в лагерь. Хотя Кожевников и Шипчинский справедливо опасались, что он сообщит начальству и укажет их место пребывания и расположение базы с продуктами, Кожевников напишет об уходе Багратуни:

Мы не утратили сладости чувства свободы, но наоборот были еще более счастливы. Было очевидно, что Бог отвеивает от нас мякину[84].

Меж тем в лагере побег наделал много шума.

В день, когда трое покинули лагерь, в криминологический кабинет[85] явился подросток и вручил начальству свернутый в трубку лист ватмана. Развернув его, заведующий побледнел и долго сидел в задумчивости.

Лист оказался манифестом о вступлении на всероссийский престол Иннокентия I Серафимовича Кожевникова. Обещалась амнистия всем заключенным, предлагалось захватить соловецкие суда, а затем и Кемь – и двигаться на Петроград[86].

Следующий день Кожевников и Шипчинский провели вдвоем, расположившись на ночлег на высокой горе, с которой было видно море. Оставалось дождаться бури.

Еще в тюрьме мы решили, что перейдем море в такую бурю, когда ни один пароход и ни одна лодка не отважится выйти в погоню. Такой бурей мог быть только пятидневный север-восток, ветер, мчащийся с Белого моря. Всякий другой ветер не надежен. Только буря могла спасти нас на море от пули, ножа и приклада убийц. В бурю на море, да еще ночью, мы должны были отойти от берегов Соловецкого острова.

Расчет был на то, что в бурю преследователи не решатся пуститься в погоню, потому что, как запишет Кожевников, слишком трусливы.

Беглецы вышли к озеру. В лесу они едва не попались: преследователи прошли совсем рядом, но ничего не заметили. Кожевников списал это на провидение. Тут и дальше его заметки полны наблюдений за природой, обостренных, как он сам же и отмечает, тюремным опытом.

Мы узнавали зверей и птиц по крику. Запах предметов, который мы в тюрьме не отличали, здесь резко резал наше обоняние.

Беглецы готовились к переправе, шили паруса и обдумывали план: едва начнется буря, они без всякого промедления должны отойти ночью от берегов острова, пересечь море, высадиться на материке и уйти в лес. Намеревались: обвязать бревна хомутами, укрепить мачты, поднять паруса, привязать себя и груз к бревнам, чтобы не снесла волна[87].

Вышло иначе.

Надзор выследил беглецов в лесу и жестоко избил при задержании.

В материалах следственного дела сохранился дневник Кожевникова. Некоторые строчки выделены красным, очевидно, эти карандашные пометы оставил следователь, который трудился над делом беглецов, искал улики.

Допрос Дмитрия Шипчинского раскрывает подробности того, зачем беглецы оставили в лесу простыню с посланием Дегтярёву. По формулировке ответа Шипчинского видно, что следователь обвиняет Дегтярёва – будто тот помогал беглецам с пропитанием. Шипчинский на допросе это отрицает:

Когда бросили вещи, среди них была простыня. На ней я сделал надпись «Одному из немногих людей на Соловках, кого я научился ценить, – Дегтярёву». Я предполагал, что он эти вещи найдет, так как в том районе – Зелёные озера, он всё время шляется. Его в лесу мы не видели, но если бы даже и заметили, то не показались, чтобы не вводить его в беду, так как я больше чем уверен, он на нас не донесет. У дома в лесу, строящегося для Дегтярёва, мы не были близко. Продуктами нас никто не снабжал, у нас много было продуктов, а каждый человек мог нас выдать.

Наконец, в деле есть и протокол допроса Владимира Дегтярёва, он проходил по делу в статусе обвиняемого. Дегтярёв сообщил, что, несмотря на то что ранее был знаком с Кожевниковым и Шипчинским, в последний раз видел их за два месяца до побега, в переписке не состоял, а о факте побега слышал в «общей форме разговоров».

С Кожевниковым я познакомился впервые весной 1928 года в Соловецком лагере во время зачета на должность, когда по служебным делам я просил его о разного рода вещах. Далее из последних соприкосновений с Кожевниковым у меня были лишь мимолетные встречи на пути его проездов, когда он останавливался в часовне, где я живу, на ночевки. После перехода его в заведующие колонии, я дважды был там