Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Все это раскрыло мне глаза на проблему культур америндов, то есть абориген Америки – «красную расу» – и с тех пор в глазах моих стало «двоиться»!

Основная моя «профессия» – прикладная ботаника – начала переплетаться с америковедением по археологии, тем более что «красная раса» дала всему миру культурные растения первостепенной важности, начиная от картофеля и кукурузы через подсолнечник, хлопок и шоколад до хинина и ряда «бальзамов» включительно.

Все это оказалось сколь важным, столь и необследованным (к периоду моей юности), поскольку речь шла об Америке – рисовавшейся тогда всем культурным европейцам как нечто не заслуживающее серьезного внимания (Америка – это дикари среди диких трущоб, вот и всё), не идущего далее «цирковых ковбоев» или майнридовских «каманчей» да «зверских» героев Купера[109] и Густава Эмара[110], и в самом лучшем случае – как эпоха полуварварских конкистадоров времен Кортеса[111], Пизарро да Альмагро[112].

К сожалению, «Песнь о Гайавате» Лонгфелло не была еще популярно и художественно переведена Буниным. Мало того, и даже столь серьезный художник-архитектор как Лоренц[113] (в мое время), издававший весьма солидный труд «Орнамент всех стилей и народов», совершенно обогнул Америку, очевидно, не видя в ней достойного своего внимания местообитания человека.

Надо всегда учитывать время и обстановку субъекта в период его жизни на земле, дабы не впасть в ошибки при оценке его критерия!

После всего сказанного, полагаю, что многого уже не требовалось, чтобы я стал globetrotter-ом[114] de facto – но нельзя обойти молчанием и еще одного психологического момента в моей жизни, связываемого с описываемым периодом моей жизни, – чувство любви, пробуждающееся в это время в юноше, обратилось у меня с живых людей на комплекс исторически отошедших уже «в лета» народов; я более стремился к призрачным обликам культурных америнд, чем в объятия белых сверстниц, моего действительного окружения – быть может, это пробел, но, с другой стороны, для меня, коему трудно было идти избитой дорогой «культурного человека», этот уклон дал возможность преодолеть тот сравнительно объемистый сырой материал, который мне приходится ныне (в часы досуга, как ни досадно) обрабатывать для систематизации и популяризации интеллектуально-материальной культуры «красной расы» – америнд.

Ребенком я был помещен в школу (среднее учебное заведение Петропавловское немецкое училище St. Petri Schule)[115] в Санкт-Петербурге еще в 1895 году, и ввиду того же недуга («половинное зрение») я в 1903 году окончил реальное училище Гуревича[116] (Санкт-Петербург), что оказалось мне более под силу при необходимости пройти полный курс (реального училища) – 7 классов (в Петропавловском училище пробыл до VI класса), не имея возможности далее работать ни с микроскопом, ни «поглощать массы» литературы, что для каждого ученого, специалиста необходимо, работа же с микроскопом для биолога – ясна сама собой.

Я не мог рисковать своим зрением и, таким образом, избрал своей дальнейшей деятельностью хотя и биологию, но в ракурсе прикладной ботаники как растениевод по уклону изящного садоводства. В силу данных обстоятельств я поступил летом того же года в Главный ботанический сад, ныне БИН в Ленинграде, в качестве ученика-практиканта., продолжая с того времени работать по прикладной ботанике до настоящего момента.

Из последующих этапов моей жизни укажу на трехлетнее беспрерывное мое пребывание на принадлежавшей мне земле, так называемом Ермоловском участке – культурном отрезе из казенных земель, продававшихся правительством для целей высшего садоводства.

Участок мой в 16 десятин[117] на Туапсинском побережье Черного моря и составлял единственное в жизни моей собственное земельное владение, доведенное мною до должного культурного уровня, где я провел упомянутые годы (1906–1909), лично работая на своей земле.

Далее, продав упомянутый участок и являясь обладателем суммы в 5000 рублей, я предложил в том же 1909 году Главному ботаническому саду свои услуги в качестве частного коллекционера по сборам растений для него из пунктов по пути в Южную Америку, куда направился через Сибирь и Японию.

Глава третья. Сад в пути

Говорить о моей глубокой эмоциональной связи с миром флоры было бы сильным преувеличением. Я выросла далеко на севере, и любое растение, способное преодолеть сопротивление среды, вызывало у меня восторг, но одновременно с этим и грусть. Сколько усилий требует это преодоление, как неприветлива земля, редки солнечные лучи.

Я вспоминаю агрономические опыты моего дедушки, который полвека прожил за полярным кругом. В своих письмах в Петербург он мужественно и стоически описывал злоключения, постигшие его картошку. Каждый год на шесть соток приходила новая беда – вредители, заморозки. В парнике росли огурцы, свекла и прочие овощи, жизнеспособные для климата средней полосы. Здесь же они боролись за существование.

Итак, мой ботанический опыт минимален: у меня не было сада, грядки и даже рассады на окне. В журналистские годы, перемещаясь между городами, я время от времени решалась на эксперименты и однажды даже вырастила лимон. Этому счастливцу удалось достигнуть солидных размеров и принести два ярких плода перед тем, как отправиться на пенсию к моим родителям.

И все же есть кое-что, связывающее меня с зеленым миром. Когда живешь в Петербурге, среди промозглого бесконечного ноября ближе к весне начинаешь ощущать стойкое, совершенно непреодолимое желание – пойти в Ботанический сад. Сизое небо, слякоть – и вот ты на Петроградской стороне, около ворот Ботанического сада. Стоишь в очереди среди сотни таких же ждущих аудиенции с летом людей. Попав в оранжерею, ныряешь в облако ароматов: не по-здешнему пахнет эта зелень и сама земля. Меня всегда искренне удивляло, что где-то все эти растения могут жить без усилий – прямо на улице.

Жизнь без усилий похожа на чудо – я видела ее редко.

Я щелкаю по иконке файла pdf, и на экране появляются пожелтевшие страницы. Некоторые из них, словно пигментными пятнами, покрыты следами заломов, капель воды и карандашными подчеркиваниями. Передо мной отсканированный двухтомник «Живописного путешествия в Южную и Северную Америку» Альсида Д'Орбиньи, изданный в 1839 году.

Автобиография Дегтярёва из следственного дела полна ключей, которые ведут к разгадке его пути, – и эта книга может быть одним из них. Герой этой истории несколько раз ссылается на Д'Орбиньи, и я не могла не взглянуть на первоисточник. Но, признаться, не ожидала многого, когда после пары минут поиска в сети на экране моего ноутбука появилась эта увитая вензелями обложка.

Мальчик в соломенной шляпе терпеливо позирует художнику. Подвижному и живому, ему хочется поскорее вернуться в сад – к растениям, за работой с которыми его и застал художник. А тут часами напролет