Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

он должен сидеть в шезлонге без движения. Чтобы утихомирить свою модель, художник приносит мальчику том – те самые заметки путешественника. Уловка сработала – взгляд ребенка быстро скользит по страницам, пока художник занят портретом.

Я открываю книгу и повторяю путь читателя. Он удивительный – с первых страниц становится понятно, почему эта книга так воспламеняла воображение петербургских мечтателей. Страницы двухтомника создают удивительное пространство, в котором мифы Латинской Америки пересекаются с личной историей, палеонтология с биологией, а реальность – с вымыслом. Д'Орбиньи не ограничивается собственным опытом – среди соавторов два десятка имен первопроходцев, включая, пожалуй, главного – Христофора Колумба.

«Охота путешествовать рождается вместе с нами; ее не приобретают» – с этих слов начинается книга. С первых страниц ее автор (а впрочем, может, только лирический герой) признается: «Париж сделался для меня тесен» – и рассказывает про смерть дядюшки на Кубе, который завещал племяннику миллионы.

Долгое время о существовании родственника семейству Д'Орбиньи напоминали только ящик сахара и бочки кофе, которые изредка присылал дядя. Новое же послание в корне меняет судьбу – приходит письмо от банкира с сообщением о смерти родственника и наследстве в 12 тысяч пиастров, которые полагаются Д'Орбиньи «в знак памяти о Европе».

Почтенный дядя! Он разгадал меня. Я не хотел остаться у него в долгу. <..> Америка первая расплатится за мою бешеную страсть к путешествиям. <..> Америка не ускользнет от меня; она у меня в руках; она моя[118].

С такими мыслями Д'Орбиньи поднимается на палубу корабля и берет курс на новый континент. Язвительный и прямолинейный, на всех 600 страницах он будет рассказывать читателям о своих наблюдениях (морская болезнь, практические советы по части перемещений в амазонских джунглях, отчаянный флирт с обитателями островов и так далее).

Охота путешествовать рождается вместе с нами; ее не приобретают. Время доводит ее до восторга, препятствия лелеют ее, охота делается страстью. И тогда, вероятно, можно будет заметить в ней какую-то дурную сторону, упрекнуть ее в непостоянстве космополитизма, в наклонности к чудесному; но самые эти недостатки бывают ей полезны. Они могут превратить ее в одну из полезнейших страстей, какие только известны нам. Отнимите у человека инстинкт любознания, необходимость деятельности, которая увлекает его к неизвестному, иногда по одному порыву любопытства, иногда для цели коммерческой, и вы уничтожите одним почерком из летописей мира те исполинские путешествия, которые связали народы с материками. Кочевой Марко Поло станет непонятным, сам Коломб сделается неизъяснимым. «Все про себя – все по домам» – вот тесный девиз, который будет тогда выше прочих. Всем государствам придется тогда заосторожиться, подобно Китаю обороняться великой стеной. Ничто тогда не перемешается, ничто не соприкоснется: ни поколения, ни идеи, ни нравы, ни вероисповедания, ни образованности. Точно: отнимите у человека страсть видеть и знать; шар земной раздробится, и части истощатся поодиночке. Страсть к путешествиям есть орудие провидения самое деятельное, самое могущественное. Разве не видали мы в порядке естественном, как зерно, выращенное в долинах, заносилось периодическим ветром на голое поморье, и в свою очередь зазеленело и оплодотворилось. Точно тоже и в порядке нравственном: семя успеха должно странствовать по лицу земли. Человек должен распространять его, таково его призвание. Это голос неба, и он как бы вопиет ему ежечасно: «Ступай! Ступай!»[119]

Глава четвертая. Dendrarium на жестком диске

В мае 2021 года я уехала из России в Грузию без обратного билета. С собой у меня был небольшой чемодан и жесткий диск с архивом.

Я успела собрать вещи и сжечь документы, которые накопились у меня за годы жизни в России – от рождения до отъезда. Особенно абсурдно было уничтожать свои дневники и детские рисунки. Конечно, я почти все перевела в цифровой формат. Я понимала: исчезнув как материальные свидетельства, эти предметы потеряют связь со мной – отделившись, станут символами утраты, а не частью прошлого, к которому я всегда могу вернуться.

Летела долго, почти сутки. Я заполнила перелет работой за компьютером, разбором документов. Теперь это – моя память, другой нет – сгорела. Можно навести порядок, наконец, все будет легко найти в пару кликов. Но мысль об этом совсем не радовала. Пришло непонятное ощущение пустоты. Я пила горький кофе и разбирала файлы. В какой-то момент добралась до папки под названием Dendrarium и оказалась один на один с судьбой Владимира Дегтярёва. Открыла и закрыла ее.

Моя собственная история ставила передо мной непростые вопросы – надо было понять, как жить дальше. Сейчас, когда я перечитываю свои дневниковые записи того времени, мне сложно во всех деталях вспомнить, каким было мое состояние тогда, в последние дни перед отъездом. В этих записках много тревоги и страха. Да, страха – я боялась. Несвободы. Я уехала, не попрощавшись. О моем решении знала всего пара человек. Это было новое чувство – мне не хотелось оставаться на связи. Впервые. Хотелось потеряться.

Но это оказалось не так уж и просто. В первые дни в Грузии мне казалось, что за мной наблюдают. Помню, как заметила странную белую машину у дома. В ней несколько часов подряд сидел седой человек с телефоном. Я поймала себя на мысли, будто видела его раньше. Где? На перекрестке, когда шла за хлебом? В супермаркете?

Я сидела с ноутбуком в номере, и мне всерьез казалось – за стеной кто-то притаился и слушает мои разговоры по телефону. В те дни я беспокоилась за свой рассудок – вдруг со мной что-то не так? И вместе с тем я чувствовала, что мне становится лучше – с каждым новым рассветом.

Я вернулась к файлу с синей тетрадью. Мне хотелось следить за путешествием Дегтярёва – свободным перемещением человека по планете, которое определяли – как мне хотелось тогда думать – только свободная воля и жажда приключений.

Как горько было читать записи в такой последовательности, зная, что случилось потом, вспоминая лагерные письма с Соловков. Был ли в судьбе моего героя момент, когда он раздумывал, а стоит ли возвращаться? Мог ли он решить иначе? Но тогда я еще плохо знала его.

Дегтярёва можно принять за подражателя, ведь он отправился в путешествие, последовав призыву Д'Орбиньи.

Его маршрут во многом дублирует путь французского предшественника, он не только буквально идет теми же тропами, но в каком-то смысле подхватывает саму концепцию путешествия Д'Орбиньи.

Французский натуралист странствовал по Америке с 1826 по 1833 год и, несмотря на ироничный, а подчас и игривый тон своих заметок, внес вполне серьезный вклад в науку. Работая