Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

протекала как музыканта-профессионала и мастера-конструктора струнных смычковых инструментов. Таким образом, мои родители, принадлежали к числу безземельных дворян, являлись работниками служащего сословия в дореволюционное время.

Синие тетради с автобиографией Владимира Дегтярёва

Архив Президента Республики Казахстан. Д. № 33258

Что касается меня, то дата моего рождения – 1885 год, 31 июля. Родился я в имении профессора Сергея Петровича Боткина[97] под Ленинградом. На пятом году своей жизни я потерял левый глаз в силу несчастного случая и был оперирован профессором Донбергом[98] (окулистом), остался навсегда обладателем половинного зрения[99].

Этот недуг, как хронический., и явился причиной коренного изменения пути моей последующей жизни, так как, несмотря на свое происхождение из рода «служилых людей», пути к военной карьере оказались для меня навсегда прерванными.

Имея, таким образом, перед собою меня как нестандартного ребенка, родители мои, конечно, постарались окружить мою жизнь такой обстановкой, коя бы облегчала бы их сыну преодолевать отсталость среди сверстников и что неумолимо требовали в то время условия окружающей жизни.

Мать моя, прекрасный педагог, хотя и крайне строгая в своем со мною обращении, дала мне все, что было возможным для выработки из меня способного бороться с жизнью человека и что, могу признаться, ей и удалось!

Свидетельство о рождении Владимира Николаевича Дегтярёва

Архив Президента Республики Казахстан. Д. № 33258

Кроме ряда преподавателей («воспитателей»), мать моя сама много занималась мною и, оберегая мое зрение, взяла на себя труд нагрузки моего чтения, лично выбирая и литературу для меня. Таким образом, я для своих лет (невзирая на хронический недуг) оказался в силах «итти за веком», причем весь уклон как литературный., так и дальнейшего образования сложился для меня заботливыми родителями, и, невзирая на ряд туч на моем детском горизонте от крутых подчас репрессий со стороны моей матери, я всегда отдаю должное прошлому, подготовившему меня к последующему, вплоть до настоящего.

От матери я унаследовал ее глубокую любовь к природе и, в частности через географию, к живому покрову земли, так я могу формулировать эту склонность.

Ученица небезызвестного в свое время географа Галактионова, мать моя развила во мне симпатию к кругосветным путешествиям, оставив мне в наследство свою наградную книгу, полученную ею за успехи в науках, – объемистый труд Вышеславцева «Очерки пером и карандашом»[100], описание его кругосветной поездки в 50-х годах прошлого столетия как непосредственного предшественника Гончарова («Фрегат Паллада»[101]), – книгу, сыгравшую далеко не второстепенную роль в моих последующих взглядах на вещи; то, что именуется в жизни мальчиков «периодом приключенчества» и любви к нему у большинства молодежи моего пола., счастливо прошло мимо меня, задев самым удачным концом мою юность.

Родители мои (большие гигиенисты) всегда стремились создать для меня наиболее санитарно-удовлетворительные условия окружающей среды и каждые каникулы не только возили меня за город, но даже далеко «в деревню», так что еще в детстве, я посетил ряд губерний как на севере, так и на юге – на Украине оказалось и большинство моей родни.

Таким образом., попав в одну из очередных каникулярных поездок на юг (в окрестности Воронежа), мне пришлось совсем еще ребенком познакомиться с одним из наших родственников, донским казаком офицером Денисовым, оказавшим на меня самое глубокое впечатление.

В моих глазах он предстал весьма вожделенной фигурой, кроме всего прочего, как военный, являясь хозяином массы лошадей (как коневод), сразу растопивший лед моей детской застенчивости, результатом чего и явилось мое уменье сидеть на лошади!

В другом случае, а это относится именно к периоду майнридовщины в возрасте 12–15 лет, мне представилась полная возможность в обществе своего сверстника – двоюродного брата харьковца-степняка – проделать «игру в индейцев», пользуясь не только ковыльной степью (суррогатом прерий), но и живыми лошадьми из табуна его отца (ипполога, лектора Харьковского ветеринарного института профессора П. А. Гордеева, редактора «Ветеринарного вестника»[102]), имевшего хуторок под самым Харьковом.

Таким образом, я принял полную дозу «этой индейской амброзии» и чаша «побегов с пятачком в кармане, к индейцам» (как то прекрасно описано Чеховым, в его «Мальчиках»[103]) миновала меня, так как я чувствовал и переживал полностью комплекс вожделений, притворившийся в действительность (то, о чем мечтал только Монтигомо Ястребиный Коготь Чехова), хотя мой тотем был Bos americanus[104] и почетное имя мне было Черный Бизон!

Несколько «ослабленные вожжи» на пути моих тогда переживаний со стороны родителей., видевших пред собой фигуру Штольца из Обломова и считавших ее гораздо более полезным примером для меня, чем держание ребенка на помочах «при своей юбке» (как то принято именовать воспитательную процедуру при изготовлении «маменькиных сынков»), – дали, кроме, назову, «громоотвода» (майнридовщине), еще и полную возможность мне упражняться в навыках на самостоятельность, что впоследствии оказалось мне весьма и весьма на руку, – словом, из «Вовочки» меня не вышел шаржированный «Вова».

Моя теоретическая любовь к природе получила возможность практического подхода к ней, к моей «матери природе», заменяющей мне ныне мою родную покойницу, – серьезное же следствие из всего сказанного было выработавшееся во мне в возрасте 1819 лет стремление к путешествиям иного порядка, то есть природоведческого характера.

Был и еще один эпизод, натолкнувший меня в юности на мысль обогнуть земной шар с исследовательскими целями.

Один из завсегдатаев нашего дома, художник-академик А. В. Прохоров, увидев меня как-то за работой в саду, оттененным украинским «бричом» (соломенной шляпой), возымел желание зарисовать меня. Будь-то жанр[105] его идея, эпизода этого я бы сейчас не стал приводить, но на мою беду (а быть может, счастье – как выражаются испанцы в Южной Америке: ¿Quién sabe?[106]) цель оказалась портретом, и мне пришлось довольно продолжительное время позировать, сидя в шезлонге.

Условия позы позволяли заняться чтением, и я, получив от Прохорова книгу, проглотил, так скажем, от доски до доски. Объемный «вольюм» in quarto[107] (страниц в 700) путевой сводки французского натуралиста Альсида ДОрбиньи, члена Парижской академии., исколесившего обе (если не все три) Америки., почти за сто лет пред тем, как Прохоров задумал нанести на полотно мою физиономию, навсегда остался в моей памяти.

Это знакомство с серьезным трудом маститого ученого, но написанным в весьма популярном изложении, оказало на меня свое давление не только с точки зрения любви к природе (в частности., к флоре), но и в уклоне археологии., так как Орбиньи собирал все, что мог для Парижской академии, в ракурсе коей (археологии) он часто ссылался на Александра фон Гумбольдта и его «Космос»[108],