Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

После этого я сызнова морем направился к югу до Гуаякиль (в Эквадоре). Посетил Кито, столицу республики, что уже в то время в 1911–1912 годах оказалось вовсе несложным ввиду наличия железнодорожной линии. Не найдя в его окрестностях условий для произрастания пальм (ввиду высоты), я впервые встретил там (на их американской родине) стада лам, этих интересных и полезных шерстоносов – американских верблюдов. В окрестностях Гуаякиль мне удалось познакомиться с производством шоколадного сырья, поработав в хаценде[132] подручным.

Зато следующее посещенное мною место было уже в самом Перу (в сказочной стране инков – «детей солнца»). Пройдя ряд островов в группе Моро-Амарильо[133] – источников перуанского гуано, я высадился в Кальяо (порт столицы республики., города Лимы), в окрестностях коего раскинута знаменитая усыпальница времен инков Анкон[134] и где мне также удалось покопаться в качестве рабочего под непосредственным руководством небезызвестного археолога Americo Peruano Veda – Макса Уле[135].

Затем, с рекомендацией уполномоченного профессора Макса Уле к некоему плантатору – возделывателю кофе в окрестностях Уануко[136] – Сейру Чиурийса, я через Ла-Оройя[137] и Серро-де-Паско[138] пробрался в область верховьев реки Амазонки (или как ее там величают «Рио-Мараньон»[139]) и первого и правого ее притока Рио-Уальяга[140] – к городу Уануко в адрес упомянутого сеньора Чиурийса.

Эта область, запечатлевшаяся у меня в памяти, кроме всего остального, как настоящий Эльдорадо для энтомологов (по количеству там бабочек) и являясь родиной таких растений, как фуксии[141], гелиотропы[142] и кальцеолярии[143], была также учтена мною как одна из местностей, вполне пригодных для целей основания там станции, моего проекта.

Подсчитав свои ресурсы от непрекращающейся моей корреспонденции с журналами России, по прибытии моем от сеньора Чиурийса к профессору Максу Уле я оказался в силах без задержки посетить еще и такие точки крайнего юга, как Арекипа (с ее популярной обсерваторией[144], прилепившейся к горным складкам Андов среди голой каменистой пустыни, но с необычайно светлыми ночами и ясным небом).

Далее – порт Арика как последний пункт на Перуанском побережье, где начинаются селитряные разработки и тянутся далее к югу уже в Чили; порт Вальпараисо, преддверье к столице республики Сантьяго, откуда с ботаником профессором Бухпменом удалось предпринять выезд к Успальятскому проходу у горы Аконкагуа и, при его же поддержке, посетить островаМас-а-Тьерра и Санта-Клара (в группе так называемых Робинзоновых островов, или Хуан-Фернандес, принадлежавших Чили) и где я встретил эндемичный вид пальм Chouta[145]. Затем, там же, не без помощи профессора Бухпмена, я достиг конечного пункта моего курса в 1912 году на юге Америки – острова Чилоэ с его прекрасными лесами из араукарий – хвойных южноамериканских Анд.

Мне нравилось следить за масштабными перемещениями Владимира Дегтярёва и за тем, как бескомпромиссно он передвигался по атласу мира. Казалось, он точно знает, что ищет.

Я не знала, что искать для себя, но внезапно нашла – дом. С Казимом и его семьей я провела долгие месяцы. Это было время после пандемии, когда многое еще оставалось закрытым. Жизнь возвращалась постепенно – в Ботаническом саду было совсем тихо и немного людей. Я отправлялась туда почти каждый день. Моей любимой находкой стал секретный тайный ход: он начинался на вершине горы и спускался вниз к морю. Так можно пройти сквозь весь сад, оставаясь невидимым для посетителей. Ход находится в стороне от основных тропок. Это путь садовника, которого мало интересуют открывающиеся великолепные виды. Его прогулка – своего рода утренний обход врача, который проверяет, всё ли в порядке у его пациентов. Мне нравилось смотреть на вещи таким образом.

В те дни я много думала о деревьях и читала о них. Мне нравилось размышлять о том, как наша соединенность друг с другом роднит нас с растениями. Ученые обнаружили, что деревья связаны своими корневыми системами и микоризными грибами. С их помощью они способны обмениваться питательными веществами – углеродом, азотом – и передавать сигналы.

Часто это происходит, когда растения оказываются под угрозой. Они предупреждают, посылая химические сигналы, невидимые нашему глазу, но ощутимые для соседей, при атаке насекомых, засухе или болезни. Томат (Solanum lycopersicum.) при нападении гусениц передает через микоризу сигнал другим, еще не пораженным, растениям. Те в ответ повышают свою устойчивость, готовятся противостоять атаке[146]. А пихта Дугласа или псевдотсуга Мензиса (Pseudotsuga menziesii var. glauca) – это дерево, кстати, одно из немногих, что осталось в лагерном питомнике, созданном Дегтярёвым, – было замечено в межвидовой коммуникации.

Результаты научных экспериментов свидетельствуют о том, что это растение способно передавать сигнал стресса через микоризу саженцам желтой сосны (Pinus ponderosa), тем самым помогая лесу восстанавливаться[147]. Такой процесс можно рассматривать как своего рода общение, цель которого – поддержать благополучие сообщества. Чем-то ведь похоже на людей?

Память – механизм адаптации и передачи опыта, который в некотором смысле проявляется и у деревьев. Просто способ запоминать и реагировать у них выглядит иначе. Наша память (хочется верить) позволяет нам извлекать уроки из прошлого и менять свою жизнь. Она связывает поколения, хранит знания о том, как выживать, адаптироваться. И процветать.

Таким образом, завершилось в области вулкана Антуко мое поступательное движение к югу по Чилийскому побережью, и посетил на своем пути, отступая уже к северу (на Вальпараисо), область горного прохода, где я нашел в цвету фиалки и примулы (первоцвет). Эти у нас весенние цветы (хотя на календаре значилось уже июль 1912 года – там это весна). Я на японском пароходе «Тойо Кисен Кайша» (Toyo Kisen Kaisha) прямым рейсом из Вальпараисо вернулся обратно в Японию чрез Гавайи, где мы стояли, грузясь сахаром и копрой двое суток в порту острова Оаху и центре Гавайев – Гонолулу. Причем мне удалось посетить на соседнем острове Гавайи моего русского знакомого Славина, проживавшего там, в деревушке Олай, на склоне кратера Килауэа, таящего в себе целое лавовое озеро и являющегося достопримечательностью этих островов не только для рядовых туристов. В середине августа 1912 года я в третий, если не в четвертый раз, попал в Йокогаму (Япония), сойдя с японского парохода «Хлян-Мару» компании «Osaka Shosen Kaisha».

Дальнейшие этапы были: путь по Сибири – Москва – Киев, до коего я добрался в первой половине сентября 1912 года, а в зимнюю, ноябрьскую стужу я, наконец, появился в мрачном Петербурге.

Из всей этой поездки мне все же не удалось осмотреть того, что я