Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Но бывает, что все складывается иначе – новые растения в чужой среде могут создать уникальные устойчивые экосистемы. Так, городские леса часто объединяют виды растений со всего мира, которые успешно адаптируются и становятся частью единого сообщества.

Батумский ботанический сад разделен на отделы – климатические зоны. Где-то внизу, ближе к морю, есть даже европейский. От субтропиков до Гималаев, от Австралии до Африки. Нужно только подобрать место, обеспечить уход, быть внимательным, найти пространство для каждого. Такая концепция существования примиряла меня с моим собственным выбором – решением уехать.

Иногда мне кажется, что уникальность истории Владимира Дегтярёва в том, что он сумел сделать выбор там, где сама система его не предусматривала. Оказаться в лагере, разумеется, нельзя назвать ни его решением, ни осознанным выбором – он был заключенным. Но, вопреки всему, именно там, в условиях ГУЛАГа, он создал свой сад.

Остатки маршрута от Гватемалы до Куритиба в юг Бразилии, куда я решил перенести мое временное оседание в Южной Америке, я «выиграл» чрез Кольн[171] (восточный конец Панамского канала в Карибском море (Атлантический океан)), где находится прекрасный памятник Колумбу, изображающий в виде бронзовых фигур маститого мореплавателя, ведущего индианку в своих объятиях, направляя ее в сторону Европы, что должно эмблемизировать «дар Европе – Америки»; исполнено все весьма оригинально и отливка была произведена в Париже.

Затем, пройдя берегом по причине нестерпимой жары этой области в округе Маракайбо[172] и заходя в порты Венесуэлы Пуэрто-Кабельо и Каракас (последний популярен как место экспорта какао), я прямым рейсом добрался до порта в Южной Бразилии – Паранагуа, а оттуда в намеченный пункт моего «оседания» – Куритиба и колонию Афонсо-Пена на левом берегу речки Чегуалу (в системе Рио Парагвай – Парана).

Все это относится к февралю 1914 года, когда я, заняв участок «чакру»[173] в 25 гектар, решил временно осесть на земле, дабы спустя известное время ликвидировать «чакру» уже как культурный участок, после чего иметь возможность переброситься в один из намеченных и обследованных мною «лучший из лучших», конечно, пункт, будь то восточное или западное полушарие для основания уже там моего проекта биостанции. Для запада мною были намечены в конкурс грубо: Тьерра темплада в Гватемале вкруг центра провинции Кетсальтенанго, верхняя треть Рио Магдалена (у Сан-Агустин) в Южной Америке (Колумбии) или в Перу в окрестности Хуануко на Рио Уальяга; им в противоположность ставились точки восточного полушария, как я приводил (Самоа или Таити).

На западе были происшествия для «ксерофитов»[174], на востоке для «гидрофитов»[175]. Вот мое резюме всех перипетий своих в 1910–1914 годы.

Глава восьмая. Осесть на земле

Я была счастлива в доме у сада – мне хотелось остаться одной. В эти дни я носила черное, проживая свою зиму.

Однажды Казим заметил: когда наступает зима, деревья не погибают. Они просто замирают, погружаясь в глубокий сон. Замедляют дыхание, их клеточный сок густеет, и это не позволяет холоду проникнуть внутрь. В такие дни кора становится щитом.

По ночам мне снились кошмары: смесь из реальных и вымышленных историй, где появлялись все те люди, о которых мне доводилось писать. Было неспокойно, хотя меня окружала тишина. Оглушало прошлое. Пугали странные звуки, настойчивые удары по крыше, пока я не поняла, что так падают поспевшие груши. Помню, это открытие развеселило и переключило на другой лад. Посмеяться над своими страхами – это лекарство на меня всегда действовало безотказно.

Но ценнее всего была поддержка дома, в котором я жила. Мы подружились с хозяевами, с семьей Багратиони, принявшей меня в этот странный год. Мы начинали день на террасе с кофе, который готовила хозяйка Лариса. Той осенью мы вместе смотрели на птиц, круживших над домом.

Здесь они выстраиваются в тонкую линию, чтобы пролететь, как в бутылочное горлышко, между морем и горами. Таких мест в мире мало, можно пересчитать по пальцам. Позже я узнала, что этот участок над побережьем Чёрного моря в Грузии известен как Батумский коридор. Это одна из главных точек на миграционном пути птиц между Евразией и Африкой. Ежегодно через этот коридор мигрируют миллионы птиц. Начинается это в конце августа и достигает пика в сентябре. Птицы направляются на юг, в Африку, чтобы пережить зиму. В эти дни они мало едят и спят. Они летят что есть силы. Задача – преодолеть дистанцию, повинуясь заложенному инстинкту, но, когда портится погода, птицам приходится делать привал. В такие дни в окрестностях Батуми появляется невероятное количество необычных птиц. В основном это хищники – орлы, соколы, ястребы – они охотятся на местных пернатых. В эти дни, всего несколько недель в году, Батуми переживает птичий бум. Однажды Казим рассказал, как приручил сокола. Тот пробыл с ним сезон охоты, а потом отправился дальше. Мне понравилась эта история и способность отпускать, не присваивая себе.

Тем временем Владимир Дегтярёв был как никогда близок к тому, чтобы остановить свой поиск. Неужели он нашел то, что искал?

Оставалось начать проводить в жизнь это, казалось мне, полезное дело, несколько более полезное, чем частные интересы колонистов.

Для моего проекта было необходимо иметь земельный участок не менее 10–15 гектар, так как наладка засадки его охватывала не менее 10 000 экземпляров, так называемых в Европе «комнатных» оранжерейных/тепличных растений, могущих быть использованными как опытный экспериментальный материал нашими русскими ботаниками по преимуществу, минуя тем «всяких иностранных посредников», навсегда обходящихся в отношении России без тенденциозных сделок с совестью, и что, как я заметил, весьма часто усложняло нашу работу не только по ботанике, но и вообще.

Этот, назовите, патриотический порыв мой, как и всегда и везде, необходимо было начать частным выпадом как с идейной, так и с материальной стороны. Вот почему, надеюсь, станет ясным мое «оседание» в Куритиба, по тем временам одном из более оживленных мест в Южной Америке с точки зрения «колониального нажима» на Interior[176] с побережья (или Inferior – как то принято выражаться в Бразилии). Мои финансы в то время были не особенно блестящими и даже от усиленных поступлений из России корреспонденции выражались в около 1000 Pesos Banco del Río de la Plata в Буэнос-Айресе[177], что в переводе на русскую валюту равнялось на круг 2000 рублей.

Однако пыл мой не остывал, и после уроков полковника Гёталье на Панаме скорее раздувался, чем потухал, и я энергично принялся за работу, конкурируя с соседями-товарищами по колонии. Однако судьба (кэсмет[178] – как