Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

* * *

Эмигрантский дом в Буэнос-Айресе – это целый городок, где можно жить бесплатно, ночуя в огромных, на 300 человек, спальнях, дважды в день получая жидкую похлебку. Так описывает это пристанище Танасийчук. И его обитателей.

Одни только что приехали; они наполнены надеждами и еще верят в красноречивые россказни агентов-вербовщиков; другие уже хлебнули Америки, потеряли имущество, а порой и близких, и мечтают об одном – только бы вернуться. Немало здесь и русских… Солдат, ударивший унтер-офицера и бежавший от военного суда. Столяр из Полтавы, уже давно бедствующий в Буэнос-Айресе, не может уехать внутрь страны, где ему обещали землю – потому что дожди размыли дороги. Белорусские и галицийские крестьяне, работавшие на эспансьеро – крупного помещика, платившего «натурой» – рубаха и штаны в год, миска фасоли в день. Предприимчивый дьякон, добывающий алмазы в Бразилии и объезжавший лошадей в Аргентине; телеграфист, начитавшийся Майн-Рида и с трудом нашедший работу на бойне…[190]

С последней трети XIX века Бразилия и Аргентина проводили активную политику привлечения колонистов. Приехать, получить гектар и остаться на нем работать – вероятно, подобное Дегтярёв имеет в виду, когда пишет, что прибыл третьим классом и воспользовался возможностью найти работу. Дом эмигранта как раз позволял выждать, пока она подвернется.

Так значит – эмигрант и колонист? Вполне вероятно, но точно мы не узнаем – эмигрантский дом держал свои двери открытыми для всех желающих.

В автобиографии Дегтярёв упоминает как минимум два центра русской жизни в Латинской Америке – аргентинский Росарио и бразильскую Куритибу. Именно в этих городах российское правительство в эти годы открывает консульства в связи с большим числом русских переселенцев.

Едва ли Владимир Николаевич Дегтярёв, оказавшись в Аргентине, мог не встретить там соотечественников. Однако в его записях нет ни слова о подобных контактах. И это неудивительно. Выходцы из Российской империи, осевшие в Латинской Америке, в Советской России воспринимались как реакционеры. Хотя это не мешало властям сотрудничать с ними в подполье. Возможно, Дегтярёв сознательно не упомянул эти связи в автобиографии: в изменившейся политической реальности подобные факты могли обернуться против него.

* * *

Шли дни, в Батуми я изучала другой язык – язык растений. И хозяева дома помогали мне. Когда я только приехала, на тонкой бумаге сушился чайный лист. Время от времени Казим и Лариса показывали мне очередную зеленую веточку или цветок и спрашивали, как они называются. Я вспоминала и называла. С каждым разом мои ответы становились всё точнее. А через несколько месяцев я могла почти безошибочно назвать по имени большую часть обитателей Ботанического сада, пройдя своей любимой дорогой.

Когда я расспрашивала Казима о том, как он ухаживает за саженцами в теплицах Ботанического сада, я пыталась представить, какой могла бы быть такая работа в Соловецком лагере. Теперь я смотрела на все глазами человека, у которого есть сад.

Часть третья

Глава первая. Свидетели

Может ли дерево быть свидетелем? Только на первый взгляд это кажется невероятным. Деревья, пережившие не одно поколение людей, могут рассказать нам о разрушительных событиях прошлого. Сегодня мы в некотором смысле научились читать их память. Этим занимается дендрохронология.

Деревья, уцелевшие во время массовых вырубок Второй мировой войны, навсегда сохранили следы этих резких изменений. Деревья «хибакудзюмоку»[191] в Хиросиме и Нагасаки выжили в атомной бомбардировке – и продолжают расти, несмотря на раны, нанесенные временем.

На месте Соловецкого лагеря сейчас вновь находится монастырь. Немногое, что уцелело из того времени, – это деревья, появившиеся благодаря Дегтярёву. Пихты, дугласии и лиственницы шумят на ветру. Спустя сто лет они по-прежнему там – немые свидетели.

* * *

Натура Дегтярёва поражает сочетанием несочетаемого: авантюрист, искатель приключений – и в то же время натуралист. Человек, чья работа требует терпения, внимательности, времени. Постоянное движение, поток изменений, череда адаптаций – так представляешь себе путешествие. Работа с растениями – созидание, искусство заботы, основанное на умении ждать. Как соединяются в одном человеке жажда странствий и способность бережно обустраивать неторопливый мир?

Ответ я получила, когда начала собственное путешествие. Тогда я оказалась наедине с вопросами, которые требовали немедленного решения. От ответов зависело, смогу ли я продолжить путь и каким он будет.

Но все же кое-что важнее обстоятельств. Я привезла с собой историю Владимира Дегтярёва – и она держала меня на плаву. Незаметно, день за днем, месяц за месяцем, она прорастала – пока, наконец, не стала моим якорем. Некоторое время я не возвращалась к автобиографии Дегтярёва – не было ни сил, ни возможности искать дальше. Однако история моего героя оставалась со мной и в какой-то момент снова напомнила о себе.

Случилось это так. Однажды в Батуми я оказалась на выставке художников из России и Беларуси – в крохотной галерее tmp_space. Она располагалась в самом сердце неприметной многоэтажки на улице Пушкина – полной жизни и шума магистрали, заставленной сантехническими объектами из близлежащих лавочек со стройматериалами. В трех небольших залах разместилось более двух десятков работ моих подруг из арт-группы Particles, частью которой мне предстояло стать.

Когда мы познакомились, я не могла не рассказать о своих поисках и документах, которые привезла с собой. То, что я услышала в ответ, стало вызовом – мне предложили сделать инсталляцию о создателе лагерного дендрария для следующей выставки.

В итоге я превратила зал с белыми стенами в пространство пяти садов Дегтярёва – от первого сада детства до последнего. Для этого я собрала коллажи из найденных к тому времени документов и архивных снимков и разместила их в ящиках из-под мандаринов вместе с обломками веток – их принес обрушившийся на Батуми шторм. На столе лежал диктофон. Уцелевшее с журналистских времен устройство нон-стоп воспроизводило письма, отправленные Дегтярёвым Шибанову из лагерного дендрария.

Так история садовника-заключенного прозвучала в Батуми – я получила отклики, которые заставили меня продолжать поиски. Посетители, в основном эмигранты, задавали вопросы о том, как сложилась жизнь Владимира Дегтярёва. Особенно всех интересовал вопрос – почему герой принял решение вернуться в Россию и к чему это привело? Мне захотелось найти ответы.

Глава вторая. На апельсиновых посадках

– Мандарины, мандаринчики, – нараспев говорит Гурам. Он срезает секатором плоды и бросает их в белое ведро. В зеленой листве тонет прислоненная к дереву бамбуковая лестница.

Мы на мысе Кара-Дере[192] близ Батуми. Ноябрь,