Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

знавшие брода люди оказались на волоске от смерти (в момент отступления). Брод был мне известен – терять нельзя было ни минуты. Я наблюдал со стороны надвигающуюся беду – на трех человек, попавших в западню, скакал десяток врагов. Я быстро решил действовать – надо было вырвать людей из зверской расправы – «у тебя есть обязанности» точно шепнуло мне что-то в ухо. И я крикнул «моим врагам» – «лезьте через мост». Мост был подорван и дотлевал от поджога – лезть было можно, но верхом проезда уже не было. «А лошадей я переведу!» – вскочив на одну и взяв вторую на повод, я ринулся в стремительный поток мутной горной реки и, нащупывая брод (рискуя быть смытым), под пулями вывел тройку к их всадникам.

А вот как этот период описан у Владимира Зотова в его «Мексиканце»:

В 1916 году Дегтярёв через Гавайи вернулся в Россию. Он должен был призываться в армию, но на военную службу его как инвалида не приняли. Он опять поселился в Туапсе, намереваясь вскоре вернуться в Америку, чтобы обрабатывать «клочок тропической земли».

Быть может, старожилы Туапсе до сих пор помнят чудака, разъезжавшего верхом на лошади в костюме ковбоя или в обычном костюме на упряжке козлов. Тогда его звали «козий барин». Обуреваемый стремлением к необычайному и полный жажды кипучей деятельности, Владимир Николаевич поставил себе странную задачу – обучить козлов ходить в упряжке. И он этого добился, надо полагать, ценою большого упорства. Его козлы научились возить тележку, и много тучного чернозема было перевезено в сад «козьего барина» рогато-бородатой упряжкой.

– Мои козлы воняли на целую версту! Но это ничего! Запах не совсем приятный, но не вредный. Напоминает крепкие парижские духи., – вот что сказал однажды Владимир Николаевич, когда ему снова пришлось использовать козла как вьючное животное. <..>

В те времена у Владимира Николаевича была невеста. Они вместе мечтали поселиться в Бразилии, обрабатывать землю и выращивать прекрасные растения.

Но жестокая действительность разрушила все планы. Наступил 1918 год и принес голод и разруху. О поездке в Америку нечего было и думать. Не было средств. Они перебираются на сытую Украину и живут где-то около Полтавы. В тревожные дни гражданской войны Владимир Николаевич настойчиво обрабатывает землю, вскапывает и перекапывает, сажает, ухаживает за молодыми всходами, охраняет огород от воровства и расхищения. Никакие лишения не могут сломить его энергию. На него обрушивается масса неудач. Печка, сложенная наспех, разваливается. Приходится складывать во второй раз. В жестоких условиях он строит оранжерею, сам сколачивает рамы, по кускам собирает стекло; сам вставляет., сам делает все, решительно все. Настойчиво преодолевает тысячи трудностей, препятствий и неполадок. Спокойно и пренебрежительно переносит и лишения. Мечта об акре земли в тропиках поддерживает его. Он строит планы, фантастические для обывателя, но реальные для него самого. Он намерен в будущем много потрудиться на своей земле, чтобы снять много обильных урожаев. Понадобятся деньги для достижения еще одной цели. Надо объехать и осмотреть все места археологических памятников древних американских цивилизаций. Осмотреть, описать, сфотографировать все интересное. Для этого нужны средства. Земля и упорный труд дадут их… И новый беспощадный удар. Невеста Владимира Николаевича умирает от тифа.

Мы можем лишь догадываться, как тяжело было ему перенести эту утрату[201].

Я честно попыталась проследить путь героя на этом отрезке пути, но потерпела неудачу. Участок Дегтярёва в Туапсе обнаружить не удалось – местная администрация не нашла информации о принадлежавшей ему земле ни в муниципальном музее, ни в архивном отделе.

Зато обнаруженные в архиве Казахстана документы следственного дела подтверждают – в этот период Дегтярёв был не один – позже появляется указание «вдов».

Глава пятая. Петербург и Петроград

Под окном моего дома в Петербурге растут две высокие березы. Точнее, не так – дома в Петербурге у меня больше нет. Квартиру продали, и в ней теперь живут другие люди. А березы по-прежнему на месте. Я помню, как четверть века назад мой отец и брат выкопали их и принесли из соседнего лесопарка. Березы были длинные и несуразные – веток немного, и они смешно волочились по асфальту. В какой-то момент к березам добавились клены и рябина – привозить, приносить и высаживать деревья стало нашей семейной традицией.

Мы были теми странными жильцами, которые вечно ходят под окнами дома и поливают деревья. Посадки во дворе способствовали смол-токам с соседями, но толка из этого не вышло – хорошо хоть пальцами у виска не крутили.

Двора, впрочем, тогда официально и не было. Когда мы переехали жить в этот спальный район Петербурга, среди однотипных дворцов из шлакобетона уже располагались огромный пустырь и «пруд», наполненный строительным мусором. В конце 1990-х – начале 2000-х город разрастался окраинами в беспорядке – стихийно, уродливо, весело.

Пруд обрамляли куски бетона и пенопласт, рядом торчали железные штыри и деревянные балки – нам казалось, что ничего привлекательнее этой постиндустриальной хтони нельзя и придумать. Подобная заброшенность давала тотальное ощущение конечности и вместе с тем полной свободы для преобразований, словно этот мир никому не был нужен, кроме детей. Все вокруг занимались более серьезным делом: выживанием.

Но всё же. Вспоминая эти времена, я смутно нащупываю странное и настойчивое желание – преобразовать, изменить, исправить – в надежде на то, что когда-нибудь это пространство вокруг станет другим. Более эстетичным? Возможно. Но слова такого мы тогда не знали, сверять ощущение прекрасного было не с чем.

Сбылось. Со временем в пруду завелись лягушки и еще какая-то плавучая живность, о которой не хотелось даже думать. Еще помню, как мы с братом построили плот из строительного мусора и плавали на нем вместе с дворовыми мальчишками. Продолжалось это до тех пор, пока мы крепко не подрались из-за этого самого плота с сыном местного милиционера – так дворовой дружбе пришел конец. Нашему детству тоже. Теперь мы с братом ездили в школу в центр города, а спальный район видели только поздно вечером, когда шли от остановки маршрутки домой. Пруд, в конце концов, засыпали, а в двадцать лет я переехала жить в центр Петербурга.

Все это время во дворе росли наши деревья. Они вырастали вопреки всему – обгоняя и удивляя. Мы уехали из Петербурга, а деревья остались. Периодически они мне снятся – такими, какими были тогда, когда мы в последний раз виделись.

* * *

Мы не знаем, какими были для Владимира Дегтярёва четыре года с 1918-го по 1922-й. В автобиографии будто пропущена страница: