Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Один знакомый художник написал портрет Дегтярёва., изобразив его в ковбойском костюме. Владимир Николаевич так рассказывал об этом:

– Он увековечил меня на холсте в образе злодея, которого линчуют в шестой части американской кинокартины.

Другой художник изобразил его в аллегорической картине о войне. Всадники – воины разных национальностей – скачут в пропасть… Итальянец был написан с Дегтярёва.

– Я позировал, – говорил он, – сидя верхом на стуле.

Японский сад-огород дал хороший урожай. Владимир Николаевич продал овощи и получил сумму, вполне достаточную для того, чтобы прожить до следующего урожая. Он позаботился о нем; осенью тщательно перекопал землю, привез еще чернозема и навоза. Наконец все было сделано, и можно было отдохнуть. Тогда Владимир Николаевич достал свои аргентинские рукописи и принялся за перевод пьесы о Кветцаль с французского на русский. И опять он работал воодушевленно и настойчиво. Перевод скоро был закончен.

Дегтярёв решил во что бы то ни стало поставить пьесу на сцене. Он написал пролог и эпилог. Но нужно было еще написать музыку, найти театр и артистов, изготовить декорации, выполнить тысячу самых разнообразных дел. Трудности только еще больше воодушевили Дегтярёва. Он обращается к своим знакомым и старым знакомым своего отца. Его энтузиазм вдохновил многих. Нашлись артисты и музыканты, художники и костюмеры, бутафоры и гримировщики. Владимир Николаевич создал своеобразный театральный коллектив. Большинство артистов были дети в возрасте от 12 до 14 лет. Самому старшему актеру, исполнявшему роль Куилькана (бога мысли)[215], только что исполнилось 16 лет.

Ребята с величайшим рвением делали все, что только было нужно для постановки. Они прекрасно разучили роли и слаженно вели ход действия на сцене. Они изготовили декорации., бутафорию, костюмы, они были рабочими сцены, светотехниками, «голосами за сценой». Увлекательные рассказы Владимира Николаевича о древних народах Америки и ее современных обитателях необычайно воодушевили артистов. Постановка превратилась в интересную игру. Все настолько вошли в роли, что стали называть друг друга и вне сцены только экзотическими именами пьесы.

При активном содействии пианистки Н. была написана музыка. В основу ее были положены оригинальные мотивы мексиканских напевов, записанные испанцем доном Хименесом де ля Эспада (из его сборника американских мотивов, изданных в Мадриде в 1881 г.), вывезенных из Мексики самим Дегтярёвым. Музыкальным вступлением к пьесе был прекрасный вальс «Эль Юз де Чиапас»[216]. <..>

Декорации написали сами ребята под руководством художника, привлеченного Дегтярёвым к постановке. Декорации изображали зал храма бога Мысли в городе Майкапане[217], покои Кветцаль – верховной жрицы народа майя. Декорация пролога и эпилога к сказанию изображала развалины древнего города, заросшего тропической растительностью. Вдали видна горная цепь Кордильеров с дымящимися вулканами. Художник сам написал эту декорацию на большом холщовом полотнище. Эти дымящиеся огнедышащие вершины стали эмблемой театрального коллектива.

С большим подъемом прошла генеральная репетиция, и уже был назначен день спектакля. Но случилось странное происшествие – после генеральной репетиции декорация с вулканами оказалась разорванной пополам от самого верха до низа. Как это случилось, так и осталось невыясненным. Никто из участников не мог сделать это, посторонних не было. Загадочная история, словно какое-то зловещее предзнаменование. И действительно, постановке так и не суждено было состояться[218].

Интересно, что в 1920-е годы сады и парки Петрограда становятся местом проведения массовых театрализованных постановок. Правда, в отличие от замысла Дегтярёва, они носили несколько иной характер.

К примеру, спектакль «Загадка освобожденного труда» – в нем «императоров, царей и капиталистов», танцевавших под цыганскую музыку, разгоняли революционеры, включая Спартака и Стеньку Разина. В финале постановки,

разумеется, торжествовало «царство социализма» – победители с красными флагами собирались вокруг дерева Свободы и статуи Освобожденного Труда.

Какие еще можно было увидеть мероприятия той поры? Праздник «Блокада России» в парке на Каменном острове или представление «Петербург как окна на Запад». Однако проведение таких идеологизированных праздников довольно быстро прекратилось – последний датируется 1922 годом[219].

На фоне таких постановок история спектакля Дегтярёва кажется довольно рискованной задумкой, а происшествие, в результате которого были уничтожены декорации, – не таким уж и странным.

Глава седьмая. Последний адрес

Я не загадываю вернуться в Петербург. Не знаю, когда это случится и случится ли вообще. Но когда мне снится мой город, это всегда один и тот же сон, один и тот же сценарий. Девочка в синем пальто выходит из ворот Аничкова дворца. Это я, только четверть века назад.

Маршрут тоже всегда одинаковый: от Аничкова лицея до художественной школы, где я проводила почти каждый вечер буднего дня. По набережной Фонтанки, все время вдоль реки, я иду, погрузившись в свои мысли, и раскручиваю в руке пакет со сменкой. Иногда я меняю маршрут: по Караванной направляюсь к Дому кино и снова выныриваю у Фонтанки.

По пути мне нравится останавливаться и смотреть на воду. Течение здесь не такое и сильное, но заметное – я наблюдаю за тем, как река проносит мимо осенние листья или ветки. В эти моменты время ощущается особенно зримо. Ничто никогда не будет прежним, все перетечет, изменит очертания. В следующий раз все будет иначе.

К счастью.

Петербург снится мне поворотами улиц, деталями, фрагментами – и я почти убеждена, что сейчас все выглядит не так. Но это меня не тревожит. Мне кажется, мой город навсегда со мной. Я увезла с собой слепок нашей с ним последней встречи. Тот город, в который я когда-нибудь вернусь, будет другим – думаю, и мои отношения с ним сложатся иначе.

Много лет назад во время одной из таких прогулок я обнаружила на фасаде дома на набережной Фонтанки необычную табличку.

Как правило, таблички в Петербурге – как, впрочем, и по всему миру – официальным тоном сообщают, что в указанном здании проживала историческая личность. К слову, эти памятные доски бывают забавными: когда по характеру дома и сроку квартирования ясно, что личность переживала не лучшие годы, да и сам опыт, вероятно, был мучительным – не ночлежка, но и не мемориальная квартира. Частенько авторам табличек отказывает вкус – доску украшает загадочная витиеватость в виде кованых гвоздик или профиля той самой исторической личности.

Но новые таблички были совсем другими. Лаконичные – они содержали всего несколько строк. Родился, расстрелян, реабилитирован. Имя жителя дома и его профессия.

Шло время, и с каждым месяцем, с каждым годом таких табличек в Петербурге становилось все больше. Они снижали пафос города, его зацикленность на известных именах. Рассказывали о трагедиях жизни жителей, возвращали к реальности.

Позже я узнала, что этот проект