Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Коллектив открыл доступ желающим посмотреть этот уголок, где даются объяснения главным организатором В. Н. Дегтярёвым. Почти за месяц здесь перебывало около 300 экскурсантов, не считая детских домов[208].

Историю японского сада встречаем и в рукописи Зотова. Что интересно, там описан суд, где Дегтярёв выступил в роли ответчика – как создатель сада.

В 1923 году Владимир Николаевич оказался в Ленинграде.

Он арендовал пустырь для устройства «японского декоративного сада-огорода». Он свозит мусор. Начинается война с соседними управдомами. Его обвиняют в устройстве свалки. Он раскладывает мусор причудливыми ступенями и начинает привозить навоз.

Управдомы вопят о миазмах, заражающих воздух. Владимир Николаевич саркастически уверяет, что навоз всегда воняет. Управдомы апеллируют к санитарным органам. Дегтярёв засыпает мусор землей, выравнивает уступы, закладывая доски. Явившаяся санитарная комиссия видит пустырь с необычным рельефом и несколько куч еще не устроенного навоза. Составляется протокол. Дегтярёв производит посадку семян и саженцев.

В конце концов, управдомы подают на него в суд. Он получает повестку и является в судебное присутствие в костюме ковбоя. На нем сомбреро, рубаха адски красного цвета и меховые штаны бомбаччи.

Судья, пораженный необычайным видом ответчика, спрашивает его о костюме. Дегтярёв в изысканно вежливых выражениях сообщает, что раньше он жил в Мексике и что этот костюм ему нравится. Имеет ли гражданин судья что-либо против его костюма?

Судья отвечает, что удовлетворен данными объяснениями и приступает к разбору дела. Сначала дают показания управдомы. Они представляют суду целую стопу актов и протоколов, из которых явствует, что гражданин Дегтярёв является злостным нарушителем правил санитарии, возмущает спокойствие и т. д. и т. п.

Предоставляется слово ответчику. Дегтярёв говорит:

– Гражданин судья и граждане народные заседатели! То, что сообщили здесь уважаемые управдомы, в значительной степени верно. Действительно я свозил мусор и навоз. Действительно мусор не принадлежит к числу приятных материалов, а навоз в силу естественных причин действительно воняет. Но я свозил всё это не для того, чтобы отравлять существование обитателей соседних домов. Действительно я ругался с управдомами, но они сами лезли ко мне, мешали мне.

Я устроил сад-огород. Вы найдете в нем множество полезных растений, использованных в декоративном отношении и одновременно с этим дающие полезные плоды. Мой труд нашел положительную оценку общественности, и я имею возможность противупоставить многим направленным против меня документам эту скромную заметку. – Дегтярёв передал судье номер «Красной газеты» с заметкой «Вместо пустыря – цветущий сад». Секретарь суда огласил ее содержание. Управдомы поникли. Всеобщее сочувствие было на стороне их врага. Суд вынес решение в пользу их экстравагантного врага, и дело было прекращено[209].

Глава шестая. Сады революции

1920-е годы в Петрограде – это время, когда кардинально менялось городское пространство. В первые годы революции сады и парки оставались вне зоны интереса городских властей – было не до этого. Все внимание фокусировалось на жилищном вопросе, восстановлении мостовых и водоснабжения[210].

Впрочем, продлилось это недолго, к середине 1920-х ситуация меняется. Крепнущий строй начинает эксперименты по формированию нового человека, и городские сады и парки становятся стратегической площадкой: местами не для отдыха, но для митингов и собраний.

В годы войны, во время страшного голода, в парках выращивали овощи. В этом смысле проект Дегтярёва будто наследует эту традицию. На набережной Невы за Финляндским вокзалом, как зримое напоминание о духе времени, находились огромные огороды Полюстрова[211].

Изначально участки местных крестьян, оказавшиеся в окружении заводов в связи с разрастанием города, спасали горожан. Судя по описаниям, походили эти огороды больше на охраняемую военную зону: «Возникшие плантации опутались колючей проволокой, выросли сторожевые будки, и днем и ночью неусыпно охраняли свою картошку огородники»[212].

В начале 1920-х годов в прессе появляется немало заметок с призывом наладить работу парков и садов. Этот призыв к малым делам был услышан – энтузиасты расчистили заброшенные участки, разбили клумбы.

«Не надо нам музыки и увеселений, дайте лишь чистого воздуха, и рабочий скорей пойдет в парк, нежели в пивную, которая открылась рядом с садом», – вот посыл того времени. Довольно, надо сказать наивный. Как отмечают исследователи, парки серьезно уступали в популярности пивным.

Но власти не сдавались. Китаев отмечает их усилия создать в городских садах «новый, чистый, свободный от старых мещанских традиций вид досуга» – в ход идут как раз организации заседаний, шествий. В конце концов, жителям стали доступны и более земные развлечения: в парках открываются рестораны, летние театры, кинотеатры, аттракционы.

Впрочем, в реальности горожане воспринимали сады и парки, как «место своеобразного бегства от рутины, работы и надсмотра начальства и семьи» – а потому зачастую «использовали сень деревьев» совсем в других целях. В печать того времени просачивались сообщения о хулиганстве, пьянстве, разбое – как раз на территории садов и парков. Картину дополняли семечки. «Город захлестнул целый поток, вернее, целое море подсолнуха, – сообщал корреспондент уже знакомой нам „Красной газеты“. – Наши сады превращаются, а некоторые уже превратились в склады шелухи. Все дорожки и скамейки садов покрыты ее толстым слоем»[213].

1920-е годы были временем непрерывной трансформации. Все десятилетие сады и парки «открывались, закрывались, приходили в негодное состояние, отдавались в аренду, становились огородами, в конце концов, шли на растопку печек в трудные годы»[214]. К 1930-м годам власти придут к новой концепции – гигантскому парку культуры и отдыха, где от массовой агитации отдыхающему скрыться уже решительно невозможно.

Владимир Зотов вот так описывает этот период жизни героя:

Время от времени Владимир Николаевич устраивал «выезды». Он нанимал верховую лошадь и в костюме ковбоя разъезжал по Ленинграду. Можно себе представить, какое оживление вносил необычайный всадник на улицы города. Обыватели недоумевали. Кто это? Иностранец? Рекламный трюк? Оригинал или сумасшедший? Что за фантазия – кататься верхом в красной рубахе и меховых штанах? А шляпа-то! Что за шляпа?! Зато мальчишки ликовали. Для них чем необычней – тем лучше.

Для чего Дегтярёв предпринимал такие поездки? Конечно, не из тщеславного и мелочного желания щегольнуть, обратить на себя внимание. Скорее, это был вызов повседневности. Он не стеснялся противупоставить себя окружающему и не считался с чужим мнением. «Им не нравится, а мне наплевать» – так говорил он. Его выезды являлись своеобразной формой «эпатирования» обывателя. Он жил в своем, особом мире и время от времени напоминал об этом другим.

Если хотите – это чудачество, но чудачество, требовавшее огромной силы сопротивления общественному мнению. Его не понимали, над ним открыто смеялись, нередко издевались и очень часто намекали на непорядок в мозгах. Он ненавидел людей, не имеющих своей заветной