Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Заболев тифом (возвратным)[202], я выписываюсь из госпиталя и «еду умирать» в Ленинград, к отцу, овдовевшему к тому времени, как и я, и добираюсь в апреле 1922 года до разоренного тогда Ленинграда.

Каким было это возвращение? Дегтярёв прибывает больным в больной город. Эпидемия тифа захватила Россию еще в 1918 году и не отпускала фактически до конца Гражданской войны. Первые крупные очаги возникли на юге, эпидемия двигалась по стране вместе с частями красноармейцев и белогвардейцев. Борьба с ней не давалась легко: сказывались разрушенная инфраструктура, отсутствие канализации, уплотнение, которое проводили большевики. Эпидемия тифа в стране завершилась только в 1923 году, ее масштабы были колоссальными, людские потери – 7,5 миллионов официально зарегистрированных случаев сыпного тифа, 700 тысяч человек умерших[203].

Дегтярёв возвращается в тусклый город. Так его вспоминают современники:

Дома если и красились, то уже в один цвет, орнамент не выделялся цветом, да и не чинился. Люди ходили оборванные и во всем старом, хотя бы и имели новое, но новое было носить опасно – как бы не приняли за «буржуев». По этой же причине не носили белых воротничков, а по большей части надевали в годы первой мировой и гражданской подобие френчей, сшитых иногда из самой «невоенной» материи, а еще чаще перешитых из старых пиджаков, сюртуков, визиток и прочей «буржуйской» одежды[204].

Петроград охватил голод – его жители, как и в прежние годы, обменивали одежду и обувь на продукты питания на толкучках и рынках. И все же конец 1922 года исследователи-историки связывают с возрождением мирной жизни.

Дегтярёв возвращается в Петроград в то время, когда многие его сверстники, представители того же сословия, навсегда покидают город и страну. В книге «Дворянская память: „бывшие“ в советском городе» историк Софья Чуйкина пишет, что к эмиграции приводили «бесперспективность протестов, неприятие новой власти и страх перед настоящим и будущим»[205]. Кроме того, до середины – конца 1920-х годов отъезд за границу, хотя и с большими трудностями, еще был возможен.

Во время Гражданской войны вопрос о возможности и необходимости эмиграции обсуждался практически в каждой дворянской семье. В одном случае эмиграция была спонтанным решением, в другом – результатом долгих размышлений и подсчетов. Часто чемоданы собирали и разбирали несколько раз, прежде чем отправиться в путь. При этом в советской прессе отъезд за границу зачастую описывался, как шаг отчаяния, как побег, «спасение шкуры», временное отступление. Те же, кто не уехал, свое решение называли, напротив, рациональным и прагматичным – остаться в Советской России в те годы казалось легче, чем уехать за границу. Для отъезда были нужны денежные ресурсы – многие ими просто не обладали.

* * *

Болезнь и горе не ослабляют, однако, моей энергии в уклоне моего растениеводческого пыла, и я, несколько оправясь от тифа, берусь за организацию на соседнем с моим домом (квартирой) пустыре «огорода» с девятью любителями растениеводства и, назвав свое детище «Японским огородом», начинаю повторять практические уроки, преподнесенные мне японцами на «Бинго-сенчане», где я учился в 1910 году в Токио, работая у «Орекиди Н. Т.».

Чрез год упорнейшей работы (в течение коего я превращаюсь в мусорщика и ассенизатора defacto) наш участок (первоначально представлявший «каменное поле» от груды строительного мусора разоренных в 1919 году домов и на который не соблазнился как на «площадь под огород» ни один голодный обыватель города до 1922 года) преобразился в цветущий уголок и как показательный образец культурного огорода был описан в «Красной вечерней» № 214 от 20 сентября 1924 года под заглавием «Японский сад. Огород на мусоре».

Но зависть человеческая не имеет пределов, и против меня возбуждаются под руководством товарища Срадеева (домуправа дома, в коем я проживал) коллективом из соседних домов и прочих сотрапезников, польстившихся на готовое в надежде отнять эти культуры у тружеников, ни более ни менее как семь кляузных дел – исков за (мнимую) неопрятность и грязь.

Таковые суд (с терпением) находит возможным «повторять» в разборе, следствием чему всякий раз оказывались оправдательные вердикты., выносившиеся мне как представителю данной организации подлинных тружеников. Все это наконец закончилось к концу 1924 года, когда и появилась заметка в «Красной».

Заметку в «Красной газете», которую упоминает Дегтярёв, удалось отыскать. И, к слову, это любопытное для того времени издание. Как отмечает исследователь Алексей Китаев со ссылкой на историка повседневности 1920-х годов Дмитрия Шериха, «Красная газета» была второй газетой города. Она выходила в двух выпусках – утреннем и вечернем. Руководил редакцией старый большевик, в прошлом главный комиссар Балтфлота – Иван Флеровский. Газета пользовалась особой популярностью, правда, главным образом ее вечерний выпуск – здесь было больше бытовых подробностей, городской хроники – всего того, что так волнует читателя.

Читатель у этой газеты был самый разный – во всяком случае, начальник городского уголовного розыска свидетельствовал, что «карманники все читают „Вечернюю Красную“»…[206]

Газета была относительно свободной от цензуры, могла печатать то, что не позволялось официозным изданиям. Именно поэтому через сотню лет она стала отличным источником сведений о том, как выглядела жизнь в Петрограде в 1920-е годы.

Так что едва ли стоит удивляться тому, что заметка про сад-огород Дегтярёва вышла именно в «Красной». Несмотря на то, что в автобиографии номер выпуска был указан верный, найти его удалось не сразу. Тут как раз и возникла путаница с утренним и вечерним выпусками.

Заметка «Японский сад. Огород на мусоре» в «Красной газете», 1924 г.

Японский огород-сад на мусоре

На Татарском переулке д. 7 (Петроградская сторона) на развалинах домов и груде мусора трудом коллектива любителей (всего 9 человек) разведен огород-сад в японском стиле.

На площади в 340 кв саж., обнесенной проволочным забором, устроены горки из груд кирпича, навезена земля, и вот почти на свалке образовался образцовый показательный огород, миниатюрное опытное поле с пшеницей, овсом, ячменем, гречей и кукурузой и великолепный цветник с самыми редкими цветами из Африки и Америки. Маки, например, привлекли даже внимание профессора Академии художеств Клевера[207], который их зарисовал. Разведено немного шампиньонов, и коллектив был единственным поставщиком профессора Иванова для его научных работ. Из развалин домов выглядывают вьющиеся японские тыквы, другие овощи и растения. Имеются даже кустики винограда и апельсина. На будущее лето выписаны цветы Кавказского побережья, Черного моря и каспийский лотос. Вырыты водоемы для разведения золотых рыбок. Предполагается посев риса.