Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

разводить у нас, им не позволил бы воспользоваться возраст. Другие думали., что здесь чуть не задаром удастся им развести себе виллы с кипарисами и пальмами, подобные тем, какими они восхищались на Ривьере, и наслаждаться здесь декабрьским летом.

<..> Были здесь и толстовцы, думавшие трудами рук своих кормить себя в крае, где природа обещала вознаграждать их за труд настолько щедро, чтобы оставалось время и для культурных занятий образованного человека XIX века. Но большинство спекулировало, и это были, конечно, те, которые остались при своем интересе. Оно понятно. Чтобы извлекать пользу от нового края, нужно было знать его природу, понимать ее. Все же эти колонисты знали лишь одно: что это юг, что это русская Ривьера, русская Ницца, что это край, где апельсины зреют, и что здесь апельсины действительно зреют, это они могли видеть в садах туземцев окрестностей Батума, где уцелевшие после турецкого погрома апельсинные деревья позволяли собирать с одного дерева до тысячи плодов.

<..> Перекопав на большую глубину нивы своих дач, веками подготовленные папоротником для воспринятия корней деревьев, пионеры совершенно изменили естественные условия дыхания корней, и прежде чем выросли их новые насаждения, все старые деревья садов их: лавровишни, каштаны, грабы и буки – засохли, придав дачам унылый, весьма непривлекательный вид. Надобно было созидать новую поросль, и, конечно, уже поросль, по возможности, тропическую. Но и здесь пионерам приходилось идти или ощупью, или, пересаживая слепо западноевропейские приемы. и формы, быть строго наказанными.

<..> Батумский край оказался вполне несостоятельным, чтобы создать на Понтических берегах природу средиземноморских курортов, и дачники-пионеры, перетратив изрядные суммы денег, многие даже ухлопав все свои капиталы, вместо изящных садов получили перед постройками своими весьма неизящно разбитые плантации обезображенных разными невзгодами южных пород дерев, вроде изломанных снегом магнолий, обмерзающих чахлых эвкалиптусов, изогнувшихся в одну сторону, как крысиные хвостики., горизонтальных кипарисов и других уродцев и жалких пародий на флору тропических стран, безобразие которых уже весьма плохо могли скрыть здесь гораздо лучше разрастающиеся гранаты, туземные лавровишни, рододендроны и излюбленные деревья батумцев: кавказская акация (Acacia julibrissima) и катальпа с ее уродливыми ветвями и громадными листьями. <..> Видя печальную картину дорогостоящих начинаний… кавказские дачники., перехворав лихорадкою, бросали свои начинания, сбывая их с потерями, нередко за полцены, восхитившемуся батумской природой новичку.

<..> Если бы батумцы вместо того, чтобы подражать итальянским виллам, взяли себе за образец японские сады или коттеджи английских поселенцев, они вместо разочарования получили бы массу эстетического наслаждения, отдыхая под сенью камфарных дерев, в вечнозеленых рощах японских мандаринов или среди седой зелени акаций, вдыхая их бальзамический запах с смолистым ароматом криптомерий и кипарисов дальнего востока, пили бы чай на балконах, залитых цветами глициний и других китайских и японских вьющихся растений[198].

Глава третья. Вилла Сибирякова

Фигура Константина Сибирякова занимает особое место в ряду батумских сельских хозяев. Золотопромышленник, наследник одного из влиятельных сибирских родов, владеющих приисками, заводами и пароходствами, приезжает в Батум лечить семью. Попытка себя не оправдывает – от чахотки умирают его жена и дочь. Здесь Сибиряков женится вновь, и в 1915 году у него рождается наследник.

Батумцам было хорошо знакомо имя Константина Михайловича. Местные жители часто говорили: «Все крыши в Батуми были Сибирякова», – золотопромышленник щедро выделял нуждающимся средства на их ремонт. Вилла Сибирякова и ее окрестности, как мы понимаем, была объектом кипучей ботанической деятельности, садовник тут не оставался без дела.

Сегодня от особняка Сибирякова мало что сохранилось. Короб здания открыт ливням, но восточные стрельчатые окна по-прежнему выдают задумку архитектора, его приверженность к мавританскому стилю. Среди стволов бамбука теряется спускающееся к обрыву лепное основание каменной ограды. Вилла стоит на холме, сквозь который проходит железнодорожная линия. Чуть сбоку от нее – вверх, к развалинам – ведут каменные ступени. Вокруг – пальмы и бурая трава.

С приходом советской власти жизнь владельцев батумских усадеб меняется кардинально. Константина Сибирякова несколько раз арестовывают, но отпускают. Последний его арест закончился разграблением дома и разорением поместья. В 1920 году жена Сибирякова вместе с сыном бежали в Баку. Владелец особняка был вынужден скрываться – след его теряется, мы не знаем, где и как оборвалась линия его жизни. Но потомки Сибирякова живы и до сих пор навещают виллу.

Неподалеку от развалин, среди цитрусовых садов, сохранились могилы, где похоронены члены семьи Сибирякова. В советские годы захоронения вскрывали искатели тайников – об этом мне рассказали местные жители. Я встретила Гурама, когда осматривала величественный остов виллы. Несколько поколений его семьи были связаны с этим местом.

Мы сидим на балконе его дома. В синеватой дымке тонут новостройки. Гурам подвигает кресло из резного дерева, хозяйка выносит кофе в крошечных чашечках. Он рассказывает о том, что его семья живет в этих краях много поколений, а землю здесь, в Махинджаури, его отец получил в 1950 году. В семье было три брата и сестра. По традиции, Гурам, как младший сын, остался в отцовском доме. Сейчас ему 73 года.

– У меня две дочки, внуки, мы живем как надо, как все живут – не богатые, не нищие. Бог смотрит сверху за нами, – говорит он.

Гурам улыбается, когда собирает мандарины.

– Сезон сбора мандаринов начинается в ноябре. Мы раньше собирали по 5–10 тонн, большой труд. Я возил мандарины в Ростов и Харьков, дом на эти деньги построил.

С тех пор, как на здешних цитрусовых плантациях работал Владимир Дегтярёв, прошло больше ста лет. Конечно, тут не найти деревца, которое было посажено Дегтярёвым. Гурам рассказывает, что самым старым деревьям в его саду около 50–60 лет – когда-то их посадил его отец. Были годы, когда цитрусовые помогали выжить, были и другие – когда оранжевые плоды обеспечивали благосостояние. Не менялось лишь одно: культура вознаграждала лишь заботливых.

– Мандарины капризные, как цветы. Весной надо перекапывать и удобрять землю, зимой – подрезать ветви. А еще нужно лечить. Как обращаешься с ними, такие они и дают тебе плоды.

Имя Сибирякова здесь, на холме, по-прежнему на слуху. Гурам рассказывает, что история нескольких семей, которые тут живут, связана с работой на вилле в дореволюционные времена. Они трудились у Сибирякова: кто каменщиком, кто конюхом, кто садовником. Когда-то на вершине холма жили всего три соседа, но постепенно поселение разрослось.

Гурам уверен: по своей красоте природа здесь не уступает творению Краснова.

– Всё, что было в Ботаническом саду, было здесь, – говорит Гурам, отмечая, что создатель Ботсада не раз посещал виллу и помогал ее владельцу словом, а иногда и делом, вполне в духе редактора «Батумского сельского хозяина». – Сам