Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

На рубеже XVIII–XIX веков в Европе началась модернизация концепции политического преступления в рамках уголовного права1284. Этим занялись в рамках многочисленных проектов кодификации. В правоведении в целом с конца XVIII века развернулись масштабные научные дискуссии об объеме, структуре и концепции государственных преступлений1285. В немецкоязычном пространстве центральную роль в этом стал играть Пауль Фейербах. В 1798 году он опубликовал работу о государственной измене с точки зрения философии права, где заложил «фундамент современной науки в этой области»1286. Записка эта была в распоряжении комиссии по законодательству в Санкт-Петербурге на немецком, а также в русском переводе 1812 года1287. Масштабная дифференциация, систематизация и терминологическая разработка понятия о государственном преступлении в правовой форме впервые последовала во французском уголовном кодексе, Code pénal, в издании 1791 года и, особенно, в версии 1810 года1288. Там, к примеру, проводилось различие между наказуемыми деяниями против внешней и против внутренней безопасности государства, а также содержалась современная концепция политического преступления против государства, а именно преступлений против нации, государственного устройства и общественной безопасности. Несмотря на свое революционное происхождение, французское уголовное право стало образцом для европейских монархий и рассматривается специалистами как базовая модель для повсеместной кодификации, в том числе и для баварского уголовного кодекса 1813 года1289. Она не только ставила во главу угла цель защиты существующей формы правления, но и предоставляла требуемые для борьбы с новыми угрозами государству современные правовые средства, считавшиеся целесообразными и перспективными. Французское уголовное право оказывало влияние и на ранней стадии работ по кодификации в России – очевидно, через баварское уголовное законодательство. Прямое влияние Code pénal1290 на разделы о государственных преступлениях гораздо четче прослеживается в ходе составления «Свода законов» в 1820‑х годах.

Транснациональные связи в сфере работ по кодификации в первой половине XIX века могут быть, таким образом, представлены как циркуляция концепций безопасности в уголовном праве. Европейские государства полагали, что вставшие перед ними вызовы во многом аналогичны, а потому искали решения проблемы в том числе во взаимовыгодном обмене. Центральную роль в этом играла периодика. Она стала площадкой представления актуальной информации о проектах и кодексах всех европейских, а частично – внеевропейских государств. Они подробно описывались, иногда даже с соответствующим их сравнением1291. Центральной фигурой здесь являлся гейдельбергский профессор Миттермайер, поскольку он поддерживал контакт с широкой сетью из нескольких сотен корреспондентов в Европе и США, получая таким путем материалы по законодательству и затем их представляя на суждение общественности1292. В конце XVIII – начале XIX века этим занимались через отделы рецензий в крупных периодических изданиях, затем все чаще в специализированных юридических журналах, в том числе по уголовному и зарубежному праву. Так, оба опубликованных в 1818 году проекта российского уголовного кодекса были отрецензированы в том числе в «Йенаише-» и «Алльгемайне Литератур Цайтунг», а также в «Ноейс Архив дес Криминалрехтс»; кодекс 1845 года обсуждался в «Ди нойен критишен Ярбюхер фюр дойче Рехтсвиссеншафт», а также в «Критише Цайтшрифт фюр Рехтсвиссеншафт унд Гезетцгебунг дес Аусландс»1293.

Примечательно, что российское уголовное право играло в дискуссиях в германском научном сообществе первой половины XIX века лишь второстепенную роль. Петербургский профессор права Генрих Роберт Штёкхардт (1802–1848) в 1846 году отметил, что «германские правоведы, даже крупнейшие из них в сфере сравнительной юриспруденции и криминальной политики, даже Миттермайер, в своих работах полностью игнорируют российское законодательство». Но он выражал надежду, что после перевода на немецкий уголовного кодекса 1845 года «они окажутся в состоянии в той же мере учесть и оное»1294. На самом деле ранее авторами статей в периодике о шедшей работе по кодификации становились прежде всего юристы, работавшие в университетах Российской империи. Миттермайер, напротив, почти не имел личных контактов с Россией, причиной чему явно были языковые затруднения, а также и незнание тамошней ситуации, которое признавал и он сам1295.

Последняя, по оценке юристов той эпохи, во многом принципиально отличалась от условий в остальной Европе. Например, в «Йенаише Алльгемайне Литератур Цайтунг» в 1820 году писали об «особом своеобразии российского законодательства»1296: в Российской империи не произошло рецепции римского права1297, судьи, как правило, не имеют юридического образования, в нижних судебных инстанциях встречаются даже неграмотные. Уголовное законодательство должно было учитывать такую ситуацию, а потому подходить для применения его и непрофессионалами. Кроме того, многие авторы указывали и на мультиэтнический характер империи, на роль православной церкви, а также на сохраняющиеся традиционные общественные структуры, в том числе на сословное неравенство1298. Хотя по меньшей мере в 1820‑х годах был взят курс на профессионализацию и распространение юридического образования, а в Санкт-Петербурге в 1835 году было открыто Императорское училище правоведения1299, все же сопоставимая с европейской юридическая наука формировалась в России очень медленно. Статский советник Хубер из Санкт-Петербурга заявлял в 1842 году: «Следует со всей определенностью надеяться, что появление систематического собрания русского законодательства (так называемого „Свода законов“) и одновременно открытие новых университетов в России вскоре даст импульс для появления новой, собственной юридической литературы», а затем сообщал о первых публикациях1300. Авторы, правда, зачастую публиковались не на русском, а на немецком или французском языке. Так что возможность сравнения российского (уголовного) права с таковым в остальной Европе была пока что весьма условной. Германские рецензенты, например, подчеркивали разницу, указывая в том числе на виды наказаний, их суровость и сословные различия при их назначении1301. Эти отличия полагали следствием отсталости Российской империи и общей «грубости российской нации»1302, находящейся на «более низкой ступени культуры»1303. Но не только западноевропейские, но и российские наблюдатели все чаще подчеркивали эффект от позитивного учета национальных особенностей, сохранение которых стало максимой законодательства именно при Николае I. Это относилось и к государственным преступлениям.

В целом следует констатировать, что кодификация в Европе уголовного права в первой половине XIX века придавала политическим преступлениям большое значение даже в чисто количественном отношении. Так, к примеру, 197 из 484 указанных в Code pénal 1810 года наказуемых деяний, то есть более 40%, относились к преступлениям против государства. Весьма суровыми в целом были и наказания. Жестко карались покушения, а также приготовительные к ним действия. В проекте уголовного кодекса Якоба 1818 года не менее 130 из примерно 450 параграфов по отдельным видам преступлений, то есть добрая треть, касались так называемых «общественных преступлений» в противовес «преступлениям частным». Как и в прочих уголовных кодексах той эпохи, они перечислялись в начале Особой части, то есть стояли во главе иерархии преступлений, чем еще раз подчеркивалась их особая наказуемость, ведь они «прямо угрожают безопасности государства, его устройства и жизни граждан»1304. Более половины из них, то есть свыше 70 параграфов, касались политических преступлений в самом узком смысле этого слова. Якоб разделил их на три главы. Первая описывала «преступления против государства в целом» и включала в себя государственную измену, определяемую как деяние, «намерением которого было насильственно свергнуть существующее государственное устройство либо противоправно изменить его, развалить державу, отделив от нее части ее территории, сделав их независимыми или включив в состав иных государств» (§ 170), а также измену Родине, которая понималась как деяния, «которыми Отечество может быть легко поставлено в опасность либо ему будет причинен сильный ущерб, а также будет вызвана угроза его внутреннему спокойствию» (§ 180). Далее следовало детальное перечисление отдельных составов преступлений и полагающихся за них санкций. Туда же попадало и основание или участие в замышляющих государственную измену тайных или общественных организациях, клубах и народных собраниях, а также издание (печатных) работ с целью «возбудить народное неудовольствие и намеренно подготавливать революцию» (§ 176) либо «вообще непатриотичный и враждебный образ мыслей» (§ 184).