Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

от 1818 года преследовала именно такую цель. «Беспристрастная и строгая критика, которой следует ожидать в первую очередь от основательных немецких ученых» могла бы быть очень полезна России, считал переводчик Людвиг Адольф Якоб1264.

Можно полагать, что вследствие националистического поворота и самое позднее с момента возобновления работ по кодификации при Николае I иностранные образцы в России действительно никакой роли более не играли. И все же в данном вопросе следует различать официальную риторику и законодательную практику. Так, к примеру, при подготовке текста уголовного кодекса 1845 года был сделан «Сравнительный обзор законов, в том числе уголовных, некоторых иностранных (!) европейских государств»1265. В нем были рассмотрены в хронологическом порядке кодексы Швеции (1734), Пруссии (1794), Австрии (1803), Франции (1810), Баварии (1813), Неаполя (1819), Греции (1833), Папского государства (1836), Саксонии (1838), Вюртемберга (1839), Сардинии (1839), Брауншвейга (1840), Ганновера (1840), Гессен-Дармштадта (1841) и Ионических островов (1841). Кроме того, во внимание были приняты прусский (1830), баварский (1831), шведский (1832) и баденский (1839) проекты, а также положения (некодифицированного) английского уголовного права. Этот длинный список демонстрирует, что и в 1830–1840‑х годах в России по-прежнему пристально следили за новейшими западноевропейскими тенденциями, отнюдь не игнорируя иностранные образцы в своей работе.

Опубликованный в 1846 году на немецком меморандум о работе над уголовным кодексом также показывает, сколь детально рассматривали зарубежные модели по отдельным вопросам, например по структуре кодификации. В тексте подробно описывались те или иные принципы законодательства и почему или насколько им следовали либо не следовали в России1266. В заключении признавалось, что «до сих пор» в России действовали по зарубежным образцам, чтобы дополнить местное право и устранить уже известные его недостатки. Кроме того, кодификация должна была соответствовать «нынешнему состоянию нравов и развитию воззрений и науки»1267.

Позднее зарубежные влияния на уголовный кодекс 1845 года отметил, отчасти в критическом ключе, и петербургский профессор права И. Я. Фойницкий (1847–1913):

В русское право <…> оказались привнесены многие принципы западноевропейской юриспруденции. Однако было бы напрасным искать в нем единый, пронизывающий все существо принцип, некую общую и основополагающую идею <…> ведь в действительности это было лишь механическое соединение действовавших к тому моменту местных норм, продукта различных исторических эпох, и некоторых более новых принципов1268.

Меморандум 1846 года, однако, принижает роль правового трансфера до уровня своего рода silent borrowing (молчаливого заимствования), выставляет уголовный кодекс чисто национальным достижением, то есть «собранием уточненных, приведенных в порядок и ясность, дополненных и во многом улучшенных, однако по общему своему составу и существу соответствующих уже существующим отечественным уголовным узаконениям»1269. В рамках этой же стратегии легитимации был составлен столь же обстоятельный и прослеживающий историю вплоть до XI века обзор развития русского (уголовного) права, описывавший кодекс 1845 года как результат последовательных и опирающихся на местную традицию и преемственность шагов к развитию этой отрасли. Так же поступил и Сперанский, работая над 15‑м томом «Свода законов». Он также написал «историческое вступление», заявив, что положенные в основу систематизации действующих законов принципы были якобы выведены исключительно из уже имевшихся русских норм. В реальности, как уже было показано, в сфере уголовного права образцов русской правовой традиции могло и не быть, как, к примеру, для понятия о преступлении, так что приходилось идти на нововведения. Однако и в этом случае их легитимировали указанием на старинные нормы1270.

Переходя к вопросу о том, на какие иностранные модели ориентировались в России, следует отметить, что в сфере уголовного права многое говорит в пользу особой значимости на протяжении всего рассматриваемого периода германского права. Если до 1812 года в работе по кодификации в России центральное место для гражданского права занимал французский Кодекс Наполеона (Code Napoleon)1271, то уголовный его пандан, французский уголовный кодекс (Code pénal) 1791-го, а затем 1810 года, оказал менее заметное влияние. Это проявилось не только в том, что задание составить проект получил именно германский эксперт в лице Якоба. Якоб к тому же в значительной степени ориентировался на баварский проект уголовного уложения, с рукописью которого, по его словам, он «не расставался, особенно при разработке общей части»1272. Высокая оценка и выбор образцом завершенного в 1813 году Фейербахом кодекса вообще характерны для многих стран Европы. Он был взят за основу разработки проекта во многих германских государствах, а также в ряде швейцарских кантонов, в Греции и Швеции1273. Советник высшего апелляционного суда в Целле Фридрих Карл фон Штромбек (1771–1848), автор проекта уголовного кодекса для Северной Германии, в 1829 году писал: «С Баварии началась большая реформа уголовного законодательства. Лучи этого света достигали Швеции и России; возможно, пройдет не так много времени, и даже ледяная Камчатка <…> ощутит благотворное его воздействие»1274. В перечисленных выше случаях, как и в России, речь шла не о заимствовании без изменений целого кодекса, а лишь о трансфере права для локальной модификации и приспособления модели1275. Для рецензента опубликованного в 1818 году уголовного кодекса было очевидно, что «основной вклад в подготовку проекта внесли главным образом немецкие ученые»1276.

Как уже упоминалось, восприятие после 1812/13 года проекта кодификации как предприятия отныне чисто национального вовсе не привело к отказу в России от международных контактов и не означало отрицания германских моделей. Среди рассмотренных в «Сравнительном обзоре» зарубежных уголовных кодексов – десять, то есть половина, – немецкие. На биографическом уровне необходимо отметить, что многие из русских участников процесса, в том числе Сперанский, были знакомы с немецкой литературой по правоведению и с ведущимися в ней дискуссиями1277, и в том числе потому, что немало из них учились в германских университетах, – как Густав Адольф Розенкампф или начальник Второго отделения Михаил Балугьянский (1769–1847).

Институционализация подобной практики проходила в 1820‑х годах в рамках программы стажировок русских студентов правоведения в Берлинском университете. После этого они получали преимущественное право принять участие в работе по кодификации1278. Фундаментальная общность прослеживается и с воззрениями немецкой исторической школы права, понимавшей развитие правовых норм как органический процесс, находившийся в тесной и неразрывной связи с соответствующей традицией и историей нации1279.

Безопасность государства: политические преступления

Хотя любая форма преступности принципиально является угрозой (внутренней) безопасности государства, европейские правительства – самое позднее со времен Французской революции – стали полагать особенно опасными политические преступления.

Что для отдельного человека представляет собой физическую жизнь, для государства есть его политическое существование; поэтому среди государственных преступлений <…> прежде всего выделяются те, которые угрожают политическому бытию государства. Они суть тягчайшие из всех преступлений, поскольку, покушаясь на безопасность государства, они посягают также на безопасность, жизнь и собственность всех отдельных лиц (курсив в оригинале. — С. К.-Б.), – пояснялось в комментариях к баварскому уголовному кодексу 1814 года1280.

Соответственно, политические преступления воспринимались и были концептуализированы в правовой форме как особая, специфическая форма преступности1281. Хотя под этим понятием объединяли крайне разнообразные деяния, общим в них была направленность против существующей формы государственного устройства и режима правления. В ту переходную эпоху с учетом новых форм политической оппозиции и власти доставшиеся от прежней эпохи раннего Нового времени не вполне четкие, зачастую объединенные под (общим) названием «преступлений против короны» (в Западной Европе) либо «оскорбления величества» (в России) нормы наказания за соответствующие деяния оказались недостаточными. Поэтому они особенно остро нуждались в реформировании1282. Часть исследователей считает усилия по кодификации в России с середины 1820‑х годов либо прямой реакцией на восстание декабристов, либо ставит их в прямую зависимость от опасений революционных перемен