Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

кодексов, которые заполнили бы остававшиеся лакуны, а действовавшие нормы объединили бы с общими принципами, обеспечив этим приспособление доставшихся от прежних времен правовых норм к современным условиям. Но Николай I не согласился на такую стадию в сфере гражданского права, а вместо этого в 1835 году ввел в действие систематизированный сборник («Свод законов»). Зато план Сперанского был осуществлен до конца в сфере уголовного права1242. Второе отделение во главе с графом Д. Н. Блудовым (1785–1864) разработало еще один проект, и тот прошел различные стадии согласования: в министерствах и высших государственных инстанциях, в комиссии Министерства юстиции, в комитете и только потом был представлен на общем собрании Государственного совета. В 1845 году Николай I утвердил наконец «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», а на следующий год оно вступило в силу1243.

А. Д. Кившенко. Возложение Николаем I на графа Сперанского орденской ленты Андрея Первозванного. 1880 г. © Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург

В сравнении с так и не продолженными проектами кодификации других отраслей права, особенно гражданского, уголовный кодекс представляет собой в российском контексте, как было недавно сформулировано, «уникальное по своей законотворческой натуре» явление1244. Но если бросить взгляд за границы Российской империи, оценка будет иной: во многих других государствах, например в немецкоязычном пространстве, законодательные проекты в сфере гражданского права тоже не были завершены, зато в первую очередь с 1830‑х годов выпускались уголовные кодексы1245. Кроме того, сам ход процесса кодификации в России от такового в других европейских государствах принципиально не отличался, соответствуя расхожему образцу. Это касается как отдельных стадий и их продолжительности, так и периодических пауз и перезапусков процесса, привлечения экспертов и утверждения в различных государственных органах и инстанциях1246.

С середины XVIII века Европа вступила в «эпоху кодификаций»1247. Практически все государства реализовали соответствующие законодательные проекты и выпустили уголовные кодексы: например, Тоскана в 1786 году, Австрия в 1803 году, Франция в 1791 и 1810 годах, Бавария в 1813 году, Королевство обеих Сицилий в 1819 году, Парма в 1820 году, швейцарские кантоны Санкт-Галлен и Базель в 1819 и 1821 годах, Испания в 1822 году, Греция в 1833 году, Саксония в 1838 году, Сардиния в 1839 году и Норвегия в 1842 году1248. Эти инициативы уже вышли за рамки изначально заявленных целей и мотивов внутренней безопасности, поскольку подразумевали и внешнеполитический престиж1249. Посредством их монархи и государства презентовали себя на общеевропейской арене. Именно уголовное право стало восприниматься современниками как мерило современности и «цивилизации», – если не проявление «прогресса человечества»1250 в целом, как несколько пафосно сформулировал в 1847 году профессор права из Гейдельберга Карл Йозеф Антон Миттермайер (1787–1867). В этом контексте кодификации уголовного права послужили и тому, чтобы определить место, занимаемое тем или иным государством в общем европейском концерте. «Speak the word, Sire, Russia shall produce a pattern of her own; and then let Europe judge»1251, – писал английский юрист и реформатор Иеремия Бентам (1748–1832) Александру I, когда тот в 1814 году предложил ему составить проект уголовного кодекса для России. Впрочем, вместо того, чтобы поручить ему работы по кодификации, как тот желал, монарх указал Бентаму на кодификационную комиссию и сообщил, что та при необходимости будет обращаться к нему с вопросами1252.

Причина уклончивой реакции императора заключалась в его представлениях о соотношении между уголовным правом и национальной государственностью. В то время как англичанин полагал, что уголовные кодексы возможно составить на базе универсальных принципов и без знакомства с локальными правовыми традициями и предписаниями, подавляющее большинство юристов, законодательных институтов и монархов Европы были противоположного мнения. Так, германский профессор права Карл Густав Гайб (1808–1864) полагал, что право и язык «являются единственным средством защиты и единения в индивидуальности народов, двумя артериями, по которым без всякого чуждого вмешательства обеспечивается жизнеспособность всего организма»1253. Поэтому повсеместно подготовку проектов кодификации поручали экспертам, у которых предполагали знание местных правовых традиций, нравов, привычек и специфических обстоятельств, или, иначе говоря, «национального характера». Это касается и Людвига Генриха фон Якоба, который – в отличие от того же барона Розенкампфа – владел русским языком. В предисловии к немецкому изданию Якоб указывал на бывшее у него предубеждение относительно «разработки сборника уголовного законодательства для другой нации», однако затем подчеркивал, что он многое прочитал и «прочитанное за три года, пока я оставался в России, пытался расширить и скорректировать личными наблюдениями и усердным познанием»1254.

Обзор уже действующего «национального» уголовного законодательства был частью подготовки к кодификации по всей Европе, хотя он и редко оказывался столь трудоемким и масштабным, как в России 1820‑х – начала 1830‑х годов. С другой стороны, это давало возможность убедиться, что существуют общие и вневременные принципы законодательства, применимые повсеместно. Миттермайер, например, пояснял:

Определенные требования справедливости суть абсолютны и должны уважаться законодателем любой страны. Он имеет свободу действий лишь внутри установленных справедливостью рамок, с учетом особых обстоятельств, уровня культуры, воззрений народа и тех условий, охранение которых особенно близко сердцу законодателя1255.

После войны 1812 года и становления национализма во втором десятилетии XIX века в Российской империи последовали перемены, оказавшие прямое воздействие на законодательную работу. Кодификация с этого момента понималась как чисто национальный проект, причем «национальным» в нем теперь должно было считаться именно тяготение к прошлому страны, ее правовой традиции1256. Если особенно в германских государствах подчеркивали разрыв с прежним изжившим себя и считавшимся устаревшим уголовным правом, в России с 1812/13 года полностью ориентировались на преемственность. Это проявлялось в том числе в категорическом отказе принимать во внимание зарубежные, не-русские модели. В государствах Германского союза не считали использование опыта иностранного законодательства противоречащим созданию «национального» права; в России подобную позицию занимать было отныне нельзя. Ранее привлечение зарубежных экспертов к кодификации, как и в остальной Европе, представляло собой существенную часть общего хода работ. Учет законодательства «других народов или Нам смежных, или более известных в просвещении и славящихся лучшими своими законоположениями», как выразился в своем рескрипте уже в 1801 году Александр I, имел в виду предотвращение противоречий и пробелов в будущих кодексах1257. В том числе был осуществлен перевод на русский датского кодекса (Danske Lov) 1683 года, шведского государственного кодекса (Sveriges rikes lag) 1734 года и прусского «Всеобщего земского уложения» 1794 года1258. В работу включились пользовавшиеся широким международным признанием специалисты, и здесь следует особо упомянуть поручение Якобу составить проект уголовного кодекса. Более того, членами-корреспондентами комиссии по законодательству были назначены некоторые германские и французские правоведы1259, хотя никаких конкретных инструкций им не давали. Правда, некоторые из них, например профессор юриспруденции Антон Юстус Фридрих Тибо (1772–1840), реального участия в деятельности комиссии явно не принимали1260. Тогда как саксонский юрист Ганс Эрнст фон Глобиг (1755–1826), по-видимому в связи с обсуждением за рубежом создаваемой российской комиссии, еще до своего назначения, примерно в 1802–1804 годах, составил целостный, охватывающий все отрасли права проект кодификации. Эту «Систему полного законодательства для Императорской российской законодательной комиссии» он опубликовал в 1809 году, а во втором издании 1815–1816 годов – на немецком1261. Пауль Иоганн Ансельм Фейербах (1775–1863), который был в 1806 году членом-корреспондентом комиссии, а затем автором уголовного кодекса Баварии 1813 года, направил в Санкт-Петербург несколько записок, а также проект кодификации в 1808 году1262. В библиотеке комиссии был ряд его бумаг, частью в русском переводе1263. Чтобы предоставить (иностранным) экспертам-юристам возможность прокомментировать, обнаружить возможные изъяны и затем в ходе дальнейшей работы устранить их, были опубликованы проекты уголовных кодексов. Как следует из предисловия, проведенная, правда, без санкции русских властей публикация немецкого перевода проекта Государственного совета