Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Kubiciel M. «Absonderung des Menschen vom Menschen?» Feuerbachs Freiheitsverständnis im Lichte der Religions- und Sittlichkeitsdelikte // Feuerbachs Bayerisches Strafgesetzbuch. Die Geburt liberalen, modernen und rationalen Strafrechts / Hrsg. A. Koch u. a. Tübingen, 2014. S. 393–411.

Kurze Uebersicht der Vorarbeiten und Entwürfe behufs Abfassung des neuen Strafgesetzbuchs. St. Petersburg, 1846.

Mittermaier [K. J. A.]. Das neue russische Strafgesetzbuch // Kritische Zeitschrift für Rechtswissenschaft und Gesetzgebung des Auslandes. 1847. Bd. 19. S. 267–278.

Mertens B. Gesetzgebungskunst im Zeitalter der Kodifikationen. Theorie und Praxis der Gesetzgebungstechnik aus historisch-vergleichender Sicht. Tübingen, 2004.

Osenbrüggen [E.]. Theorie und Praxis des Liv-, Esth- und Curländischen Criminalrechts in einer Darstellung von Rechtsfällen mit Excursen. Dorpat, 1846.

Osenbrüggen [E.]. Bericht über das neue russische Strafgesetzbuch // Kritische Zeitschrift für Rechtswissenschaft und Gesetzgebung des Auslandes. 1848. Bd. 20. S. 22–54.

Publikationspatent vom 15.08.1845 // Strafgesetzbuch des Russischen Reichs, promulgiert im Jahr 1845. Nach der russischen Originalausgabe deutsch bearb. v. C. S. Karlsruhe; Baden, 1847. S. 1–4.

Raeff M. Michael Speransky. Statesman of Imperial Russia 1772–1839. 2nd ed. Dordrecht, 1969.

Reich N. Kodifikation und Reform des russischen Zivilrechts im 19. Jh. bis zum Erlaß des Svod Zakonov (1833) // Ius Commune. 1970. Vol. 3. S. 152–185.

Rezension des Criminalcodex für das Russische Reich von 1818 // Jenaische Allgemeine Literaturzeitung 1818. Sp. 313–323.

Rezension von Jakob, Entwurf eines Criminalgesetzbuches für das Russische Reich // Jenaische Allgemeine Literaturzeitung 1820. Sp. 25–67.

Riemer L. H. Das Netzwerk der «Gefängnisfreunde» (1830–1872). Karl Josef Anton Mittermaiers Briefwechsel mit europäischen Strafvollzugsexperten. Frankfurt am Main, 2005.

Röhling H. Ludwig Heinrich Jakob und Rußland. Diss. phil. masch. Leipzig, 1956.

Roth A. Die Rezeption des bayerischen StGB durch Legislative und Wissenschaft. Vollendung der Aufklärung oder Aufbruch in die Moderne? // Feuerbachs Bayerisches Strafgesetzbuch. Die Geburt liberalen, modernen und rationalen Strafrechts / Hrsg. A. Koch u. a. Tübingen, 2014. S. 525–543.

Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006.

Sanford H. S. The Different Systems of Penal Codes in Europe. A Report on the Administrative Changes in France since the Revolution of 1848. Washington, 1854.

Schmidt C. Sozialkontrolle in Moskau. Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft 1649–1785. Stuttgart, 1996.

[Speranskij M. M.] Geschichtliche Einleitung in das Corpus Juris des Russischen Reichs. Dargestellt aus den im Archive der zweiten Abtheilung der eigenen Canzlei Seiner Kaiserlichen Majestät aufbewahrten Originalacten. Uebersetzung aus dem Russischen. Riga; Dorpat [1833].

Stoeckhardt H. R. Neueste Erscheinungen auf dem Gebiet des russischen Strafrechts // Neue kritische Jahrbücher für deutsche Rechtswissenschaft. 1846. Bd. 5. S. 1115–1118.

Strombeck F. C. von. Entwurf eines Strafgesetzbuches für ein Norddeutsches Staatsgebiet, namentlich für das Herzogthum Braunschweig und die Fürstenthümer Waldeck, Pyrmont, Lippe und Schaumburg-Lippe. Braunschweig, 1829.

Ueber die neuesten Entwürfe eines russischen Criminalgesetzbuchs, mit Bemerkungen // Neues Archiv des Criminalrechts. 1819. Bd. 3. № 1. S. 43–72.

Waldow F. Undeclared Imports. Silent Borrowing in Educational Policy-Making and Research in Sweden // Comparative Education. 2009. Vol. 45. P. 477–494.

Whisenhunt W. B. In Search of Legality. Mikhail M. Speranskii and the Codification of Russian Law. Boulder, 2001.

Wortman R. Russian Monarchy and the Rule of Law. New Considerations on the Court Reform of 1864 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. P. 145–170.

Александр Юрьевич Бендин

Институционально-правовое регулирование веротерпимости и религиозно-политическая безопасность Российской империи в XVIII – начале XX века

Предварительные замечания

Стремительное географическое расширение Российской империи в XVIII–XIX веках, начало которому положили победа России в Северной войне и присоединение Прибалтики, привело к тому, что в ее состав были включены обширные европейские территории, принадлежавшие ранее Речи Посполитой и Османской империи. Завоевания на Северном Кавказе и в Средней Азии, присоединение Закавказья, освоение Сибири и Дальнего Востока завершили территориальную экспансию империи, окончательно придав ей евразийский размах. Имперский характер российского политического механизма в силу своего специфического устройства обеспечивал возможность управления государством, многочисленные народы которого находились на разных стадиях культурного, социального, экономического и политического развития. Российская империя обладала исключительным религиозным и этнокультурным разнообразием, сложившимся еще в дореформенную эпоху. Важнейшим признаком этнокультурной идентичности было вероисповедание, определявшее групповую принадлежность в большей степени, нежели язык1314.

В состав населения империи входили многочисленные этнические группы, исповедовавшие такие мировые религии, как христианство, ислам, буддизм и иудаизм; кроме того, малую часть населения России составляли многочисленные гетерогенные этнические группы поклонников пантеистических культов, именуемых на языке той эпохи «язычниками». Российская империя в силу преобладания христианских народов оставалась по своему религиозно-этническому составу преимущественно европейским государством.

К 1897 году религиозно-этнический состав населения Российской империи складывался следующим образом: православные – 54 миллиона человек, католики – 6,9 миллиона, протестанты – 2,3 миллиона, мусульмане – 4,1 миллиона, иудеи – 2,3 миллиона, старообрядцы и сектанты – 1,5 миллиона1315. Следовательно, в этот период Русская православная церковь являлась крупнейшей христианской конфессией и религиозным сообществом Российской империи. Этническая политика государства, отличаясь прагматизмом и терпимостью по отношению к нерусским подданным, ставила на первое место не экономические, а политико-стратегические задачи; религиозная и языковая ассимиляция не входили в ее цели1316.

Во второй половине XIX – начале XX века монархия осуществляла системную модернизацию под знаком русификации, которая в тех условиях означала не создание преимуществ и привилегий для русских и православия, а прежде всего систематизацию и унификацию управления, интеграцию всех этносов в единую российскую нацию1317.

По словам А. Каппелера,

модернизация изменила характер империи как многонационального государства. Реформы, прежде всего крестьянская реформа и индустриализация, способствовали мобилизации новых социальных слоев и этнических групп. Связанные с процессами модернизации национальные движения формировали расчлененные по горизонтали на различные сословия общества в интегрированные по вертикали, осознающие свою культурную целостность нации, выдвигающие свои политические претензии. Русский язык, русская культура и православие усиленно использовались как инструмент гомогенизации империи1318.

Однако, на наш взгляд, одним из сдерживающих и корректирующих факторов гомогенизации, отмечаемой А. Каппелером, являлся институт веротерпимости, деятельность которого соотносилась с целями национальной политики на окраинах империи. Следует отметить, что как в дореформенный, так и в пореформенный период существовала тесная взаимосвязь между этноязыковой и религиозной идентичностью этнических групп, входивших в состав населения Российского государства. Институт веротерпимости, действующий в империи, законодательно и административно-политически сохранял эту исторически устоявшуюся взаимосвязь. Следовательно, национальная политика, осуществляемая в форме русификации, не угрожала этнической идентичности неправославного населения, традиционная религиозность которого защищалась институтом веротерпимости1319.

История создания и функционирования этого особого института права и управления связана с процессами становления и развития империи, инкорпорацией и интеграцией присоединенных территорий, создания центральных и местных механизмов реализации политических решений в области религиозно-этнической политики. Объектом этой политики являлось неправославное население России, проживавшее главным образом на окраинах государства и принадлежавшее к христианским и нехристианским религиозным организациям. В качестве инструмента религиозно-этнической политики, обеспечивавшего решение проблем государственной и религиозной безопасности империи, верховная власть использовала сформированный ею институт веротерпимости.

В российской и зарубежной литературе история становления института имперской веротерпимости еще не получила должного научного осмысления1320. В указанных работах историков и правоведов рассматриваются различные аспекты государственно-религиозных отношений и этнорелигиозной политики как в центре, так и на окраинах Российской империи в разные периоды ее существования. Исследуются также вопросы становления центрального административного аппарата, осуществлявшего управление неправославными исповеданиями, и процессы модернизации религиозного законодательства в позднеимперской России. Таким образом, объектами изучения являются главным образом либо правовые и политические, либо