Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Дарнли собрал дорожные сундуки и подготовил корабль. «Adieu, Мадам, – сказал Дарнли, – вы долго не увидите моего лица». Только вмешательство французского посла, напомнившего Дарнли, что отъезд поставит под сомнение его собственную честь, убедило молодого человека остаться[701].

Той осенью Мария обнаружила, что ее супруг написал королю Филиппу Испанскому и королю Карлу Французскому, обвиняя Марию в пренебрежении католической верой. Теперь короны Европы имели эти письма в своем распоряжении. Филибер дю Крок, недавно назначенный французский посол, несколько раз слышал, как Мария говорила: «Я бы хотела умереть»[702][703]

Ее желание почти исполнилось. Здоровье Марии стало ухудшаться, как всегда происходило при сильном стрессе, снова появилась давно знакомая боль в правом боку. В октябре, отправившись в Джедборо, чтобы присутствовать на открытии суда, она сильно заболела, по всей видимости, у нее открылась язва. «Острая боль в боку сопровождалась частой кровавой рвотой, – писал один очевидец. – Несколько раз она теряла сознание, так что не могла говорить по три-четыре часа»[704]. Она бредила, ее конечности немели, зрение слабело. Мария выздоровела к концу ноября благодаря помощи ее французского врача, прописавшего очищающие средства. Однако в течение нескольких дней, когда она балансировала между жизнью и смертью, все думали, что она умрет, – и не в последнюю очередь сама Мария Стюарт.

В момент просветления сознания Мария пригласила присутствовавших тогда лордов и дю Крока, вверила Якова королю Карлу и королеве-матери и пообещала поддерживать Старый альянс. Об Испании шотландская королева не упомянула.

Угроза смерти наполняла ее сожалениями. Она сокрушалась по поводу непредненамеренных отступлений от Римской церкви, желала, чтобы Якова растили в старой вере. Ее мысли снова возвращались к Франции. «Торжественно заявляю королю [Карлу IX] моему доброму брату, Мадам королеве [Екатерине Медичи] моей доброй матери, Мадам моей бабушке, монсеньору кардиналу Лотарингскому и всем лордам моим дядьям, что умираю в католической вере, которой меня учили, и как я жила во Франции, так и продолжаю жить с момента моего возвращения в шотландское королевство». Она попросила шотландских лордов уважать ее желание. Не единожды она настаивала на том, чтобы они изменили веру. Она умоляла их распространить уважение на шотландских католиков и принца Якова[705].

На каждом решающем шагу своей новой жизни в Шотландии – свадьбе, рождении ребенка и теперь перед угрозой смерти – Мария старалась восстановить католичество. «Дай Бог, чтобы она смогла отнестись серьезно к этому отеческому внушению, – писал шотландский католик корреспонденту в Риме, узнав о выздоровлении Марии. – Да наставит [Он] ее с большим усердием делать работу, к которой ранее она только приступила, на что все люди надеются и чего искренне желают»[706]. Возможно, намерения Марии всегда были верными. Однако в следующие месяцы обстоятельства снова не позволили ей исполнить последнее обещание и действовать из набожности.

При этом даже угроза смерти не смогла избавить ее от отвращения к Дарнли. Когда он пришел навестить больную Марию в Джедборо, она не приняла его. Выздоровев, она вернулась в Эдинбург и решительно разделила их жизни; они по-прежнему были женаты, но только формально. Чем больше Мария пренебрегала им, тем сильнее Дарнли проникался жалостью к себе. Дипломатические круги снова загудели историями об их ссорах. Она не хочет ни спать с ним, писал один посол, ни проводить с ним время, «ни любить таких, как он». Она не сомневалась, что «король никогда не успокоится, как должно». Она считала его самонадеянным, докучливым, а главное – опасно глупым. Как легко лорды использовали его в своих интересах при убийстве Риччо! Паранойя Марии напоминала о себе каждый раз, когда она замечала Дарнли в компании того или иного дворянина. Какие заговоры он замышляет теперь?[707]

Больше всего Мария беспокоилась, что Дарнли может навредить принцу Якову. Он должным образом отправил иностранным дворам радостные сообщения о рождении принца, и тем не менее, Мария сомневалась в том, какие чувства таит ее супруг в сердце. Если их сыну уготовано наследовать короны и Шотландии, и Англии, как заявляла Мария Стюарт, то он отодвинет Дарнли в линии наследования английского престола и поставит под сомнение его шансы на власть в Шотландии. Мария дала Шотландии будущего короля. Разве есть теперь необходимость наделять Дарнли ускользающей Супружеской короной? В предстоящие месяцы до Марии дойдут тревожные слухи, что ее супруг планирует похитить и короновать Якова, чтобы стать регентом, и она скажет архиепископу Глазго, что уверена, будто Дарнли шпионит за ней[708][709].

Впоследствии, оглядываясь назад, Джеймс Мелвилл чувствовал больше сострадания к Дарнли. Он полагал, что проблемой молодого человека была не злоба, а неопытность и наивность. «Его не любила ни королева, ни все впоследствии изгнанные лорды [убийцы Риччо], которым он благоволил; поэтому было очень жаль видеть отвергнутым хорошего молодого принца, который потерпел неудачу скорее из-за нехватки доброго совета и опыта, чем каких-то дурных наклонностей»[710]. С ранних лет подталкиваемый родителями и склонный к эмоциональным вспышкам, Дарнли мало отличался от самой Марии: он жаждал короны, которую не мог получить. Он считал, что заслуживает этой короны, и добивался ее любой ценой.

У Екатерины Медичи сложилось более суровое представление о молодом короле Шотландии. В письме Анне д’Эсте вскоре после рождения Якова королева-мать высказывала свои опасения, хотя в ее словах чувствуются нотки очевидного удовольствия по поводу бродящих сплетен. Екатерина так радовалась за Марию, как будто шотландская королева была ее родной дочерью. Рождение принца могло, наконец, позволить Марии «уладить ее дела». Однако Екатерина сомневалась в том, как Дарнли на самом деле относится к отцовству. «Он настолько подлый, что я не знаю, действительно ли он испытывает чувства, которые должен!»[711]

Как и Мария, Екатерина находилась в ужасном смятении, но ее страхи имели другую природу: в Испании Елизавета Валуа вступила в восьмой месяц беременности, и до родов оставалось всего несколько недель. В последние недели беременности дочери королева-мать просто не находила себе места. Однако волнения оказались излишними – беременность Елизаветы закончилась так же хорошо, как началась. Испанская королева удалилась в родильную комнату в королевском дворце Боске-де-Вальсаин в Сеговии. Ложная тревога 1 августа подняла Филиппа из глубокого сна и породила хаос в покоях королевы, но оказалось, что это только «спазмы», как доложил Фуркево, «просто страхи». Жар и рвота на последней неделе вызвали панику, но все прошло через 48 часов. В итоге в час ночи 12 августа 1566 года Елизавета родила девочку.

В родильной комнате Филипп оказался исключительно внимательным мужем, «лучшим и самым любящим супругом,