Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

юном возрасте, вышедших замуж и родивших детей, пребывая на троне, разводившихся со своими супругами. Однако Мария чувствовала в этом настоятельную необходимость. В ноябре она встретилась со своими советниками в Крейгмилларе, в трех милях от Эдинбурга. Кто-то заговорил о разводе. Мария не хотела никаких действий, которые могли бы делегитимизовать принца Якова. Она рискнула высказать другую идею: вот бы отправить Дарнли куда-нибудь в отдаленную провинцию Шотландии, а она на время уедет во Францию. В этих словах читается если не вспышка сильного желания, то по крайней мере намек на желание. Однако Мария просто мечтала[722].

8 декабря Мария отмечала свой 24-й день рождения. Через неделю последняя капля переполнила чашу терпения: Дарнли отказался присутствовать на крестинах принца Якова.

Мария позаботилась о каждой детали крестин и постаралась урегулировать противоречия между протестантами и католиками на время того, что должно было стать празднованием и примирением. В качестве демонстрации «сестринства» королева Елизавета Тюдор попросила заменить ее у крестильной купели внебрачную сводную сестру Марии, шотландскую протестантку леди Аргайлл. Получив от Елизаветы в подарок дорогой рубин, леди Аргайлл любезно согласилась. Однако протестант Бедфорд, направленный королевой Елизаветой в Шотландию в качестве посла, вежливо отказался посетить церемонию из религиозных соображений, несмотря на пожелание Марии. Хотя, стараясь сделать уступку, Бедфорд согласился присутствовать вне стен придворной капеллы вместе с шотландскими лордами-протестантами.

Мария тоже пошла на уступки. Опасаясь обидеть все тех же протестантских лордов, она не попросила Филиппа II стать крестным отцом. Однако не меньше она опасалась оскорбить испанского короля. В последнюю минуту, выбирая своего рода утешительный приз, Мария пригласила в крестные отцы герцога Савойского, полагая, что он будет относительно безобидной заменой Габсбургу[723].

Шотландская королева не поскупилась. Гости прибывали к праздничным столам и пышным красочным зрелищам. В ночном небе вспыхивали фейерверки, подобные тем, что она видела во Франции. Мария заказала праздничные наряды для всех своих лордов, облачив их в серебряные и золотые ткани, благодаря чему они, как утверждал один очевидец, выглядели почти по-королевски. Мария Стюарт по-прежнему старалась угодить своим лордам, чтобы показать «любовь», которую она чувствует к шотландской знати. Как часто королевские крестины знаменовали перемирия между враждующими королевствами? Мария желала лишь перемирия со своими собственными подданными. Она заплатила за великолепные наряды лордов из собственных средств – продуманная демонстрация щедрости. Лорд Джеймс был в зеленом. Лорд Ботвелл – в синем[724].

Глаза всех католиков устремились к Марии Стюарт. 17 декабря в придворной капелле в Стирлинге посол короля Карла бережно держал младенца у купели. Мария запретила священнику брызгать ребенку в рот (давний католический обычай, который она находила отвратительным), но в других отношениях «все в этой торжественной церемонии было сделано согласно обряду святой Римско-католической церкви», как доложил монсеньор дю Крок. Что касается христианского имени младенца, то Мария снова оглянулась на Францию, видя в своем ребенке шанс восстановить дружбу и напоминая о ностальгии, которая, похоже, не покидала ее до конца жизни. «Это было желание королевы, чтобы [младенец] носил имя Яков вместе с именем Карл (имя короля Франции), – писал дю Крок, – поскольку, как она сказала, все его предшественники добрые короли Шотландии, которые были очень преданы короне Франции, носили имя Яков»[725].

Мария поддерживала всеобщее веселье, но отсутствие одного человека бросалось в глаза. Как и ожидали дю Крок и все остальные послы, Дарнли не появился[726].

Через неделю после крестин дю Крок обнаружил Марию «на кровати, рыдающей от боли». Она опять страдала от «мучительной боли в боку». Ее тело превратилось в грифельную доску, исписанную знаками всех ее трудностей. Французский посол винил Дарнли. «Его дурное поведение неискоренимо, от него невозможно ожидать ничего хорошего, – написал он Екатерине Медичи. Затем добавил, весьма зловеще: «Я не отважусь говорить, чем это может обернуться, но скажу, что положение дел не долго будет оставаться таким, как сейчас, а приведет ко многим дурным результатам». Дю Крок оказался пророком[727]. Конец Дарнли был совсем близок. Конец Марии, как оказалось, был ненамного дальше.

Для королевы-консорта ребенок был залогом будущего плодородия, наследия и династии, благополучного пребывания на троне и благосклонности супруга. Ребенок обеспечивал причастность к делам королевства. Радоваться рождению дочери королева могла только потому, что этот ребенок предвещал близкое появление сына. В январе 1567 года, всего через пять месяцев после рождения Изабеллы, Елизавета Валуа объявила о новой беременности. «Дай Бог ей счастливых родов, и пусть это будет красивый принц!» – написал Фуркево Екатерине[728].

У Франции появились новые причины надеяться на мальчика. Фуркево сообщал, что Филипп потерял веру в дона Карлоса. «Несколько своенравный» и неучтивый юноша не внушал доверия как будущий лидер. На самом деле, Фуркево недоговаривал. Взбешенный тем, что отец затягивает его свадьбу с дочерью императора Священной Римской империи, дон Карлос то и дело впадал в ярость. Фуркево предсказывал французский триумф: если Елизавета родит сына, предполагал французский посол, Филипп перепишет порядок наследования испанского престола в пользу ее ребенка, отпрыска Валуа[729].

Однако ребенок, родившийся 10 октября 1567 года, после довольно легких родов, тоже оказался девочкой. Ее окрестили Каталиной Микаэлой в честь самой Екатерины: «из любви к Вашему Величеству», – написал Фуркево, добавив, что «невозможно себе представить более прелестного созданья», чем этот младенец с зелеными глазами и черными волосами. В отличие от первых родов Елизавета не испытала никаких осложнений. На диете из жареных цыплят и отвара папоротника с добавлением корицы испанская королева быстро восстановила свои силы. Припарки из сока петрушки помогали ей от боли в груди.

Однако никакие снадобья не могли изменить пол ее ребенка. Мальчик, полноценный наследник для Испании, по-прежнему ускользнул от Елизаветы. Огорченный Филипп ненадолго удалился от двора. «Католический король так доволен и счастлив иметь эту вторую инфанту, как будто это мальчик», – настойчиво утверждал Фуркево. Он повторял слова, сказанные только четырнадцать месяцев назад, но теперь они звучали фальшиво[730].

6. Поворот

Франция и Шотландия, 1567

В январе 1567 года Екатерина полагала, что дела в Шотландии наконец начали налаживаться. Конечно, Марии еще следовало многому научиться. Екатерина считала свою бывшую невестку слишком доверчивой и в то же время чересчур упрямой, излишне стремящейся к безоговорочной победе. Ей нужно больше уступать своим лордам. Довольные лорды – это послушные лорды. Компромисс и улаживание разногласий – всегда лучшая стратегия. Однако в конце концов начало казаться, что Мария усваивает этот урок. Она простила лорда Джеймса и приветствовала его возвращение в Тайный совет; такой шаг Екатерина могла только одобрить. К тому же в этот Рождественский сочельник Мария наконец простила