Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Дарнли бежал из Холирудского дворца вместе с Марией и в Эдинбурге вернулся на сторону королевы. Королевская чета, кажется, примирилась, сообщил архиепископ. Что же касается бедного секретаря Риччо, он, судя по всему, стал несчастной жертвой более крупного заговора. Хотя Дарнли признал, что способствовал перевороту, он поклялся Марии, что никогда не замышлял нанести ей вред или убивать Риччо. 20 марта герольды официально объявили молодого короля невиновным в убийстве в Эдинбурге у креста на торговых площадях по всему шотландскому королевству. Мария заявляла, что прокламация была идеей Дарнли[673].

Даже королеве, не расположенной к своей бывшей невестке, новости представлялись ужасающими. Король Карл и королева Екатерина были «настолько исполнены сочувствия, – впоследствии писал кардинал Лотарингский, – что едва могли сдержать слезы»[674]. Бесстыдство Дарнли шокировало Екатерину. Насилие было отталкивающим. Екатерина боялась, что именно такого вида зверства вспыхнут среди протестантов во Франции. Как описывала Мария, ее тюремщики в какой-то момент угрожали сбросить ее «со стены и разбить на куски, чтобы пустить нас на бифштексы»[675].

Что еще ужаснее, мятежники угрожали беременной женщине с семимесячным ребенком во чреве. «Эти нечестивые люди намеревались убить не только секретаря, но и саму [королеву] и ребенка, которого она носила», – с отвращением произнес король Карл[676]. Тем не менее, политика тоже подкрепляла реакцию юного короля: Мария не была всего лишь беременной женщиной. Она не была даже королевой-консортом. Мятежники атаковали правящую королеву и ее наследника, следующего короля, как будто хотели уничтожить династию. Если угроза страдающей женщине была отвратительной, то угроза верховной власти ужасала.

Мария вернулась в Эдинбург счастливой, что жива и все еще на троне. Она решила преследовать мятежников всеми средствами, злилась на супруга, но не знала, как с ним поступить. Понадобилось несколько недель, чтобы собраться с мыслями, прежде чем написать архиепископу Глазго. Письмо во Францию было лишь одним из многих, которыми она наводнила иностранные королевские дворы в борьбе за контроль над изложением событий.

Мария прекрасно представляла, какого рода истории могли ходить при французском дворе. Убийство секретаря выглядело как месть со стороны обманутого супруга. Она знала, что ее лорды презирали Риччо – католика, итальянца, человека простого происхождения. Она знала, что до Дарнли доходили неприятные слухи о Риччо и Марии, и он впадал в ярость от ревности. Супруги ссорились. «Мы уверены, что вы слышали что-то о разнообразных раздорах между королевой и ее супругом, – тайно писал Рэндольф Сесилу всего за несколько дней до попытки переворота. – Частью именно по этой причине она отказала ему в супружеской короне, а частью из-за того, что он получил достоверные сведения о таком ее поведении, какого невозможно стерпеть. Если бы об этом не было слишком хорошо известно, мы бы… не поверили, что это может быть правдой… Вы слышали о человеке, которого мы имеем в виду»[677].

Мария игнорировала непристойные обвинения, считая их не более чем пустой болтовней ничтожных завистников. Последствия ее самоуспокоения оказались смертоносными[678]. Однако теперь все те же слухи были не менее губительными: убийство ставило под сомнение и ее честь, и неприкосновенность трона. Оно вызывало сомнения в легитимности ребенка, которого она носила, а значит, и в праве ребенка на корону и Шотландии, и Англии. Любой король мог не отказывать себе в публичных изменах, но королева, разумеется, была не вправе позволить себе нечто подобное. Дарнли удалось превратить ее беременное тело, знак исполнения королевой своего долга, в свидетельство нарушения супружеской верности.

В этом ли состоял план Дарнли – устранить нерожденного ребенка, неважно, через убийство или незаконнорожденность, чтобы править самому? Вынудить ее, запятнав репутацию королевы и угрожая их ребенку, даровать ему Супружескую корону?

Пока Мария оставалась пленницей в Холирудском дворце, у нее не было другого выбора, как только простить Дарнли, чтобы обеспечить собственный побег. К тому же, она публично оправдала его в убийстве, чтобы защитить чистоту своего брака, а главное, прекратить поток опасных слухов. Она сражалась с историей на бумаге, используя слова как оружие против сплетен, ходивших в Испании и Франции. Она отчаянно нуждалась в поддержке этих великих держав. Особенно ее беспокоила Испания: там у нее не было посла, а написать непосредственно Филиппу ей не хватало смелости.

В конце письма архиепископу Глазго она добавила собственной рукой: «Прошу вас, как только прочтете эти буквы, идите ко двору [французскому], чтобы убедить их не верить коварным слухам. К тому же, постарайтесь поговорить с испанским послом и другими иностранцами».

Ни одно из европейских королевств не поверило в измену Марии с Риччо, и большинство монархов считали, что Дарнли виноват больше, чем предполагают его публичные заявления. Заговор неожиданно привел к обратным результатам: шотландские подданные и короны Европы рукоплескали мужеству и самообладанию Марии Стюарт. Она продемонстрировала силу духа истинного монарха. Папа Пий V так растрогался, что написал ей личное письмо и (видимо, чувствуя с их стороны некоторую сдержанность) призвал Испанию и Францию прийти ей на помощь[679].

Однако в Эдинбурге Мария по-прежнему была в напряжении. Злоумышленники оставались на свободе и, несомненно, замышляли новые нападения. Реальная угроза таилась даже в самом ее доме. Мария только притворилась, что простила Дарнли. В письме архиепископу Глазго она не рассказала всей истории. Двуличность Дарнли ошеломила ее. Тем вечером, пока она ужинала, он бесшумно вошел в ее личный cabinet, проскользнув по лестнице, соединявшей их комнаты. Он сел на скамью рядом с ней, дружески положив руку ей на плечи. Когда ворвались Рутвен и его товарищи, Дарнли крепко обхватил Марию, прижимая ей руки к бокам. Пока Риччо кричал и бился у ее ног, а солдаты отдирали его пальцы от юбки Марии по одному, Дарнли впивался в ее плечо ногтями. Позже фрейлина нашла искалеченное тело Риччо у нижних ступеней лестницы. С него содрали одежду и украшения, в теле торчал кинжал Дарнли. Тем вечером Мария слышала, как Рутвен кричал посреди беспорядка: «Все сделанное – дело короля!»[680].

Не рассказала Мария архиепископу и о равнодушии, с которым Дарнли относился к ней и их неродившемуся ребенку во время ночного побега из Холирудского дворца. Через десятки лет в Англии она поделится этой историей со своим французским секретарем Клодом де Нау.

«Он старался заставить лошадь королевы скакать быстрее, – написал Нау в своих мемуарах, – стегая ее по крупу и выкрикивая «Вперед! Вперед! Боже мой, они убьют и тебя, и меня, если поймают нас». Уставшая, измученная болью королева боялась выкидыша и умоляла его помнить о ее состоянии. Она говорила, что скорее подвергнет любой опасности себя, чем